Пойди в театр

ПРОСТРАНСТВО ОПРЕДЕЛЯЕТ БЫТИЕ…
(ТРИ МИГЕЛЯ)

В Театре русской драмы состоялась премьера спектакля «Дон Кихот 1938 год» Михаила Булгакова (по Мигелю Сервантесу) в постановке Михаила Резниковича.

В кабинете Михаила Резниковича на столе стоит железная статуэтка Рыцаря печального образа. Можно сказать, что Дон Кихот — свидетель многих театральных тайн, бесед, решений, радостей и невзгод. Он поглядывает на талантливых и не очень артистов, режиссеров, веселых и нерадивых студентов, суховатых чиновников и очень серьезно, улыбаясь одними кончиками губ, делает свои выводы. Этот Дон Кихот всегда ассоциируется с кабинетом Режиссера, а, может быть, и с самим Театром.
Несколько лет назад лучшим литературным произведением в истории человечества признан роман Сервантеса «Дон Кихот». Специальный опрос проводил Нобелевский институт в Осло. «Дон Кихот» был задуман Сервантесом как пародия на рыцарский роман, наводнивший испанский книжный рынок в 16 веке. «Это — книга, предназначенная не для того, чтобы заставить читателя смеяться, но великая, равно как и трагическая поэма», — сказано Фридрихом Шлегелем в цикле его лекций «История новой и древней литературы». Великий роман об истинном человеколюбии, о свободе, о вечном противостоянии творца и власти в 21 веке приобретает новое звучание, новые черты. Но меняются лишь приметы времени, подчас превращаясь в его гримасы, а люди остаются прежними. 
Пространство, времени, пространство судьбы, пространство личности… Пространство определяет бытие. А если пространства нет? А если тебя сковывают железными цепями догм, перекрывают кислород — перестать дышать? Приспособиться —или пробивать стены?...
Не случайно в сценографии Давида Боровского, ставшей, увы, последней работой мастера, пространство бесконечно — такое ощущение, что время и место действия спектакля — это вечность. Пространство кабинета Михаила Афанасьевича с зеленой «булгаковской» лампой и шкафами, в которых книги пахнут шоколадом, переходит, а вернее перетекает, как время, в пространство героев Сервантеса. А над всем этим — бесконечное звездное небо и печальная луна.
Образ Булгакова совмещен с героем Сервантеса — ведь каждый творческий человек, биологически не способный предавать свои идеалы — это и есть Дон Кихот, судьба которого — вечная борьба с ветряными мельницами власти и ограниченности. Балансируя на тонком временном канате Москвы 1938 года и Испании 16 столетия, артисты Юрий Гребельник и Александр Гетманский, по сути, играют не Булгакова и не Дон Кихота буквально — здесь воплощены черты трагического и непонятого современниками «героя не нашего времени». Молниеносность переселения душ персонажей, переходы из одного временного пространства в другое происходят настолько незаметно, что не нарушается хрупкая живая материя спектакля.
Поначалу в образе верного оруженосца Санчо (Давид Бабаев, Виктор Алдошин) больше простоватости и детской наивности, но в определенный момент происходит абсолютно неожиданное, потрясающее воображение развитие образа. Ловишь себя на мысли: «Как же можно было не заметить, что Санчо все понимает, что он, быть может, гораздо мудрее и благороднее, чем все те, кто окружает Дон Кихота». Санчо — мудрец и Санчо — простак каким-то чудом уживаются в одном человеке — в лучшем друге Рыцаря.
Герцог, Мажордом, Людовик XIV (Борис Вознюк) — воплощение коварства и безжалостности власти, ее обманчивого лоска и привлекательности. Похожий на веселого и доброго шутника, герцог на самом деле холоден и расчетлив — да только этого не заметишь и в увеличительное стекло. Не знаю, каковы движения змия-искусителя, но— это очевидно — артист наделяет своего героя именно такой пластикой — соблазняющей и зовущей за собой…в пропасть. Ему-то что, он просто играет: людьми ли, судьбами ли —все едино, так почему не повеселиться, наблюдая за сумасшедшим. Ведь благородство — это сумасшествие…
Взаимоотношения героев точны и выверены, но нет ощущения измеренности под линейку: все происходит более чем естественно. Так естественна трагедия, естественна боль, естественно прозрение — самые отрезвляющие человека чувства. Образ Героя светел и трагичен — он, по закону жанра, не развивается, а значит и не меняется во времени и пространстве, не поддается трансформации под гнетом тоталитаризма, не предает своих идей…
Спектакль получился очень духовным. И в небольшой рецензии трудно передать все те мысли и ассоциации, которые возникли. Пожалуй, квинтесенция спектакля — в универсальной формуле «Творец и власть, шут и король» в средневековой ли Испании, в Советском Союзе, в независимой Украине…

Ирина Вратарева

Все статьи номера