Роман с...

Людмила Максакова: «Слава — это своеобразная наркомания»

С Людмилой Максаковой я встретился во время последних гастролей вахтанговцев в Киеве, организованных продюсерской компанией «Интерлекс» при содействии торговой марки «Stoletov». Гастроли по времени совпали с «помаранчевой» революцией, и актриса вместе со своими коллегами не только наблюдала за нашим карнавалом свободы по телевизору и из окон гостиницы «Украина», но и ходила на Майдан. И так сопереживала восставшему против государственной лжи и своего бесправия народу, что даже пила сердечные капли.

Встретившись с Людмилой Васильевной в небольшом уютном кафе накануне ее отлета из Киева, я угостил актрису приготовленными моей женой, в прошлом также актрисой, сладостями. Максакова, испробовав их нежный вкус, воскликнула: «Офелия, браво!» (я успел ей сообщить, что супруга моя играла невесту Гамлета) — и, не дожидаясь моего вопроса, начала излагать свое понимание особенностей актерской природы.

«Узость сознания приводит
к печальным результатам»
— Существует ложное впечатление об актерах, особенно об актрисах, что они, кроме как к игре на сцене, более ни к чему не пригодны. Но жизнь показывает, что актрисы, например, — прекрасные матери. Другие женщины на такую проблему, как сварить суп или убрать квартиру, тратят весь день и сходят от этой работы с ума. Мы же это делаем очень быстро, потому что наше сознание направлено на другое, а домашняя работа делается автоматически. Бытовой уровень для нас решается мгновенно, поскольку он не является ни смыслом, ни целью существования: творческий человек всегда пребывает в какой-то идее. Мы практически находимся в том параллельном мире, о котором многие только мечтают. Мы пожизненно обречены на фантазию и воображение, которые, собственно, и должны играть важную роль в жизни человека. Некоторые люди помнят, сколько, начиная с их сознательного возраста, стоили килограмм колбасы и бутылка водки. Можно, конечно, и этим занять свое воображение, но зачем? Ведь все это осталось в прошлом, оно уже нереально.

— Можно возразить, что актеры тоже живут в вымышленном, нереальном мире.
— Да, но та придуманная реальность, в которой живет актер, многообразна. Мы можем жить в любой эпохе, мы можем понять любые мотивы, и главное, великие мысли и чувства. Первой заграничной страной, куда я попала, была Италия. Много лет назад Театр имени Вахтангова возил на Биенале в Венецию «Живой труп» Льва Толстого. Я была совершенно сражена, но, поверьте, не магазинами, а культурой этой страны. В те времена культурные ценности еще играли важную роль в жизни людей. Советское государство, как это и свойственно диктаторским режимам, понимало, что нужно опираться на идеологию. Это, конечно, скверно, что писатели, люди искусства должны были эту идеологию обслуживать. Но, с другой стороны, на культуру выделяли огромные деньги. И свободные люди, невзирая ни на какие запреты, все равно делали свое, они сквозь асфальт прорастали. Теперь же этот культурный слой, который создавался веками, просто уничтожают, как Хрущев уничтожил слой чернозема на целине. Сегодня в актеры идут только сумасшедшие. Как человек, у которого есть семья, может прожить на зарплату в пятьдесят долларов? Хорошо, что у меня муж иностранец и я всегда жила безбедно. Но мои товарищи, которые верой и правдой служат искусству, — как им выживать? Люди пытаются объединяться, чтобы как-то существовать. Но это не всегда приносит нужные плоды. У нас в России состоялся совершенно безобразный, ужасный съезд кинематографистов, где прозвучало столько оскорблений! Мне всегда не нравилась атмосфера кино, в котором поощряются лизоблюдство и чванство. Кинорежиссеры имеют большую власть, а власть, как известно, развращает. Съезд и показал кошмар этого мира. Похоже, что это первый сигнал о нашем одичании.  

— На Ваш взгляд, искусство должно просто рефлектировать по поводу жизни, как считают некоторые апологеты чистого искусства, или же у него есть другая, более высокая миссия?
— Александр Сергеевич Пушкин не уставал говорить о просветительской миссии литературы и искусства. Непросвещенные люди могут натворить Бог знает чего. Чем непросвещеннее человек, тем он примитивнее смотрит на мир и хочет всех видеть в таком же измерении, в каком находится сам. Узость сознания всегда приводит к печальным результатам. Поэтому все, что мы должны и можем делать, — защищать вечные культурные ценности. Однако, к сожалению, сейчас культура у нас на последнем месте, на первом — спорт. Я не понимаю, что происходит с сознанием человечества.  Почему человек, который тренирует мышцы и бегает с ракеткой, получает за матч миллион долларов, а тот, кто играет Гамлета, — сто долларов? Согласитесь, что это очень большая диспропорция. Это пример того, насколько скособочено сегодня в мире человеческое мышление.
«Теперь актеры бегают из фильма
в фильм, даже не переодеваясь» 
— Вы сказали, что в кино невыносимая атмосфера. А в театре?
— В театре атмосфера все-таки другая. Во-первых, создание спектакля не связано напрямую с производством, с таким количеством технического персонала, который обслуживает кино. Во-вторых, режиссер в театре, в отличие от выбирающего из сотен, тысяч актеров кинорежиссера, работает с теми исполнителями, которые числятся в труппе. В крайнем случае, приглашают исполнителя со стороны. Правда, сегодня в кино наблюдаем такое убожество, когда одни и те же артисты бегают из фильма в фильм, даже не переодеваясь. Трудно понять: или это продолжение вчерашнего сериала, или уже пошел совершенно другой фильм. Раньше ведь для кино собирали актеров по всему Союзу, отбирали самых талантливых из всех театров.

— Как развиваются Ваши нынешние отношения с кино?
— Кино российское все-таки малость развалилось, к тому же, его направление немного поменялось. Когда-то существовала очень сильная школа, которая предполагала сначала репетиции, а потом съемку. Без подготовительного периода ничего путного не бывает. Я не могу себе позволить вот так сразу, без репетиций прочитать перед камерой текст. То есть, мне мой опыт, мой профессионализм позволяет это сделать, я могу сразу заплакать, где нужно, и какие-то другие элементарные вещи делать. Но, Вы понимаете, это же все равно будет халтура! Поэтому я не хочу идти на откровенную подельщину, слава Богу,  костлявая рука голода ко мне не приблизилась. Тьфу, тьфу, тьфу… В большинстве того, что сегодня снимают, нет даже отдаленного элемента творчества. Конечно, кино дает славу, и разве можно актера осуждать за стремление к ней? Какие у него есть еще награды? Это цветы, аплодисменты зрителей, популярность.

— Не кажется ли Вам, что популярность таит в себе опасность?
— Конечно, медные трубы многих «засасывают», и это потом очень трудно преодолеть. Многие очень страдают, ведь есть счастливчики, которые снимаются всю жизнь и становятся народными легендами, а есть такие, которые несколько лет поснимались — и о них вдруг все забыли. Слава — это своеобразная наркомания. Даже такой неглупый человек, как Янковский, в одной из передач, где его спросили о работе с Тарковским в Италии, сказал, что в какой-то момент он вдруг заскучал. И заскучал потому, что его не узнают на улице. Вы можете себе представить, чтобы Леонардо да Винчи или Данте заскучали оттого, что их не узнают на улице?!

— А как Вам удалось избежать этой зависимости от славы?
— Мне очень повезло, я работала с гениальными театральными режиссерами, и это, к счастью, продолжается по сей день. Правда, это тоже своеобразная театральная наркомания. Но она не в сфере широкой популярности и публичности, а, скорее, в сфере своеобразного элитного существования. Конечно же, это своего рода поза, что я могу себе позволить не идти на какие-то компромиссы с собой ради дешевой славы. Наверное, это нехорошо, в этом тоже есть какая-то гордыня. Но я ведь не могу сказать, что я святая, что у меня нет недостатков. Меня внутренне греет, что я востребована Фоменко, Някрошюсом, Виктюком…

— Кстати, нет желания возобновить сотрудничество с Романом Григорьевичем?
— Роман сейчас ушел в бессловесный театр, он делает больший акцент на пластику.  Фоменко же меня заразил словесным действием, хотя я очень увлекалась и пластикой. Я ищу соединения яркого пластического рисунка и словесного действия, без слова я чувствую себя обделенной.

«Я стала смотреть на мир глазами
Анны Карениной»
— Вы как-то сказали, что, переступая порог театра, надо забыть слово «справедливость», но при этом нужно сохранить свою независимость. Как можно сохранять независимость, когда актер должен всецело подчиняться режиссеру?
— Но ты ведь добровольно отдаешь себя в плен. Прежде, чем отправиться в плаванье, вы на берегу о чем-то договорились. Мы с тем же Виктюком, например, в свое время договорились, что это будет Толстой, что это будет «Анна Каренина», что Шейнцис сделает такую-то декорацию, что будет «аквариум», и что мы будем ставить совершенно по-другому, нежели во МХАТе. То есть, мы договариваемся об основных тезисах. Но процесс работы с любым режиссером все равно всегда остается мучительным. Это подобно тому, как сталкиваются две планеты, это как в любви. Кто-то должен подчиниться. Нас, кстати, критики ругали за то, что мы поставили Толстого не так, как во МХАТе. Но мы и не хотели так поставить.

— Раз речь зашла об Анне Карениной, то я хотел бы спросить, правда ли, что Вы два года просто-таки болели, играя Толстого?
— Да, два с половиной года я практически не выходила из дому. Я очень увлеклась психологией этой женщины, которая, как известно, покончила с собой. Человек приходит к самоубийству через отрицание мира: все неправда, все ложь, все зло. Мы два года репетировали «Анну Каренину», и я, к сожалению, так заигралась, что невольно стала смотреть на мир глазами героини. А это был очень опасный эксперимент. Я в этом не одинока, многие актрисы, которые играли Анну Каренину, потом переживали неприятные моменты. Я с огромным трудом, преодолевая себя, поднималась с кровати и заставляла себя выйти из дому. Замечательный врач Таня Кваша, жена Игоря, говорила: «Люда, это твой единственный выход, пока можешь — вставай и иди». Думаю, что играть самоубийц я больше не решусь.

— Есть еще какие-то вещи, которых Вы не хотели бы делать на сцене или на съемочной площадке? 
— Мне в гробу не очень хотелось лежать, но это все же произошло в «Пиковой даме». При этом там меня еще и отпевают. Когда мы начали репетировать, я пошла к Юле Борисовой, она очень религиозный человек, и спросила, что же делать. Она сказала: во-первых, это смотря у какого режиссера, у хорошего, может, стоит и в гробу полежать. Во-вторых — не тебя же отпевают, а твою героиню, и к тебе это не имеет отношения. Она мне дала урок, что надо все-таки дистанциироваться от роли. Поиграл, потом вышел за кулисы — и стал человеком. Театр и священнослужение — в чем-то схожие профессии. Неизвестно, правда, что Господь хотел: чтобы служили так, или по-другому. Я, например, когда была в Иерусалиме, заходила в синагогу, и там никто ничего не служит. Там, где Иисус проповедовал, — просто голые стены, это молельный дом, в котором нет никаких изображений.

— Вы относите себя к религиозным людям?
— По вероисповеданию я православная. А по убеждению — считаю, что кроме Бога на земле вообще ничего нет.

«Актер — самая ревнивая профессия на земле»
— Ваша мама была известной оперной певицей. Семья сильно повлияла на Ваши убеждения, пристрастия, вкусы?   
— Дело в том, что и семьи-то не было. Случилась дикая трагедия, которая была мне неизвестна. Это уже сейчас, из «прекрасного далека», я понимаю, что произошло. Но тогда мне совершенно было непонятно, почему у нас в доме отсутствовали мужчины. Я выпускаю книгу, в предисловии к которой затронуты все эти моменты, все  противоречия той эпохи, когда люди жили, как на острие бритвы. Моей маме несладко довелось: тридцать седьмой год, муж — посол — расстрелян, представьте, как в театре к этому отнеслись. Но ей все же удалось каким-то образом удержаться до войны. Перед самой войной родилась я. В жизни мамы существовала трагедия, о которой она никогда не рассказывала. Во время войны мой отец, с которым у мамы не было семейных отношений, с группой товарищей оказался по ту сторону линии фронта. Притом, это было в Манихино, под Москвой, немцы ведь очень близко подошли к столице. И он потом побоялся возвращаться в Москву, уехал в Америку. И до пятьдесят третьего года над нами был занесен топор. Поэтому мы вели замкнутую жизнь, меня никуда не пускали, время я проводила дома с книгами. Одиночество, дом, собственно, меня и формировали, до сих пор я — человек, который ходит сам по себе.

— Атмосфера дома повлияла на выбор профессии?
— Что касается выбора профессии, то я не считаю себя таким большим человеком, чтобы себя так пристально анализировать и искать ответ на вопрос, почему я стала актрисой. Так получилось. Что-то решаем мы, что-то — судьба, даже если нам и кажется, что это мы приняли решение. Вот так она меня повела, так было мне, наверное, предопределено, чтобы я осталась в этой профессии. Ведь многие сходят с дистанции, быть актрисой — это очень нелегкий труд. Первое слово, которое я говорю своим студентам, — «прилежание». Я поняла, что это самая ревнивая профессия на земле, ей нельзя изменять. Если ты ей изменил, то тут же будешь наказан.
— Прилежанию и верности Вас учила мама?
— Мама пыталась дать мне классическое образование, рядом со мной француженка была. Мама не очень понимала в пионерии и комсомоле, она была воспитана в патриархальной семье, пела в церковном хоре и новые веяния не принимала. Я уже говорила, что много читала и из книжек сформировала мужской идеал, мне нравился Лермонтов, Печорин. Этот идеал вдруг воплотился на экране телевизора: какой-то красавец что-то говорил по-французски. Это, учтите, в то время, когда все ходили с галстуками и пели: «Утро красит нежным светом…». Оказалось, что этим красавцем был Лановой, ваш земляк, кстати. Он действительно первый красавец, таких до сих пор нет. Я узнала, что показывали училище имени Щукина, Лановой играл отрывок из французской классики. Я, естественно, пошла поступать в Щукинское училище, это определило выбор школы и выбор театра Вахтангова. Потом я ходила в разные театры, но не понимала, что там интересного. Мне в них было скучно. У нас в те годы работали Симонов, Мансурова, Алексеева, Толчанов, Плотников, Гриценко, Яковлев, Борисова… Придя в театр Вахтангова, я осуществила свою мечту работать на сцене рядом с этими замечательными актерами. Мечта человеческая всегда осуществится, если только ты этого страстно хочешь. Нас, людей, очень тревожит фактор времени, нам хочется быстрее и сейчас, мы не умеем ждать…

— В том, что Ваша дочь стала оперной певицей, также сыграла свою роль семейная традиция?
— Она девочка очень талантливая, умная, одаренная во многих направлениях, кажется, многие профессии ей были бы по плечу. У нее очень разнообразный склад ума, тем не менее, она пробует себя в оперном искусстве, поет в Новой опере и в Большом театре. Сейчас дочь в Испании, у нее родился сын Илюша. 

«Успокойтесь, смерти нет»
— Вы вспомнили о факторе времени, в связи с чем у меня возник естественный вопрос. Время приближает наш уход из этого мира. Лично Вам такая перспектива внушает страх? 
— Я занималась у американского психогенетика доктора Тойча и получила соответствующий диплом. Я не буду рассказывать обо всем, чему я у него научилась, там есть различные ступени «продвинутости», как теперь говорят. Если я изложу какие-то положения из пятой или шестой ступени, то вы, не пройдя первую и вторую, можете заявить: какую чушь она говорит. Но я могу сказать: успокойтесь, смерти нет. Человек не умирает, умирает его физическая оболочка. Каждый Новый год мы начинаем с Рождества Христова, а это значит, что мы бессмертны. Смысл воскресения Христова в том, чтобы  доказать нам нашу вечную природу. Господь в этом облике и пришел для того, чтобы сказать нам: смерти нет! Когда находишься в Израиле, где можешь видеть Его дорогу страданий, то сполна осознаешь реальность существования Христа. Ведь до сих пор существуют люди, которые считают Его мифом. 

— Когда Вы уверовали в вечность человеческой природы, Вам стало легко жить?
— Не знаю. Жить, все же, очень трудно, вера — это вопрос дня. Сегодня ты тверд, а завтра начал колебаться. Поэтому просим Господа, чтобы сокрушил наше неверие. Мы же все-таки живые люди и совершаем разные поступки. Мы не всегда благородны, бывает, что приходят черные мысли. Иногда некоторых хочется убить. Вот, например, вчера я играла «Чайку» не в своем театральном костюме. Вы этого и не заметили. А получилось так, что привезли декорации, а мои костюмы забыли. Заперли в контейнере, дирекция не позаботилась о том, чтобы этот контейнер открыть. Хорошо, что я здесь купила какие-то брюки, а так не знаю, в чем бы я играла. Как тут не разозлиться?

— Вы преподаете в Щукинском училище. Чем нынешние студенты отличаются от Вашего поколения актеров?  
— Люди одинаковы от сотворения мира. Дело лишь в том, что поощряет в нас система, что поощряет в человеке государство. Если вы будете поощрять в нем зверство, насилие, воровство, коррупцию, то результат не замедлит себя ждать. Думаете, дети не видят, что происходит вокруг них, не видят безнаказанности, беззакония и так далее? Они видят больше нашего. Государство должно воспитывать, поощряя благородство, культуру, нравственное начало. Ложно понятая свобода, как отсутствие всякого воспитания, всякого направления человека, ведет к одичанию, но никак не к просвещению. Человека нужно окультуривать, как окультуривают сад, иначе сорняк этот сад загубит. Сколько надо трудиться, чтобы сад стал прекрасным! Но человек требует не меньшего ухода. У нас никто не думает о людях, все думают только лишь о своей карьере. Если ты заботишься только о себе — сиди дома, нечего заниматься общественными делами. Так что ситуация с культурой, с воспитанием складывается катастрофическая. Сегодня не надо изобретать биологического оружия, оно уже изобретено. Это — телевизор, который убивает в людях все самое лучшее.

 Беседовал Вадим ДЫШКАНТ

Все статьи номера