Роман с...

Сергей Маковецкий: “Актерская профессия таит опасность заиграться, серьезно воспринять свою известность, в то время, как все это — игра”

Театром Сергей Васильевич заразился еще в восьмом классе, сыграв в драмкружке Дворца пионеров Аркашку Счастливцева. Первый выход на сцену, бессонная ночь после сыгранной роли, наверное, и стали для него теми «инъекциями» театрального «наркотика», который не отпускает его по нынешний день.

«Если бы в театральный принимали на Луне, мы бы поехали даже туда»

— Сергей Васильевич, была ли у Вас альтернатива театральному институту, или Вы всегда были уверены, что сцена — Ваш единственный путь?
— Я только сейчас понимаю, что верно избрал свой путь, что я на своем месте. Хотя когда собрался поступать на актерский, никакой альтернативы у меня не было: театральный — так театральный. Правда, в наш институт имени Карпенко-Карого я не поступил и на следующий год поехал в Москву. Вполне закономерно, что меня не взяли: тогда я еще не был готов к поступлению, очень по-ученически читал монолог Бальзаминова... В конце концов, наверное, судьбе было угодно, чтобы я оказался в Москве. Я никогда не думал: «Что было бы, если бы?..». Такие фантазии не двигают вперед, а, наоборот, только останавливают. Значит, так было нужно, чтобы я год работал рабочим сцены в Театре имени Леси Украинки и видел каждый день моих любимых артистов: Аду Роговцеву, Евгения Паперного, Ирину Бунину, Анатолия Пазенко, Сергея Филимонова, Николая Рушковского, Ларису Кадочникову... Там я узнал, что такое театр.

— Когда на следующий год Вы поехали поступать в Москву, в этом был вызов Киеву, обида?
— Какой вызов?! Не забывайте, что тогда была одна страна и мы не противопоставляли Киев и Москву. И обиды в семнадцать лет быть не могло. Если бы на Луне принимали в театральный, мы бы и туда поехали. У нас была замечательная компания, мы горели желанием учиться, у нас не было страха — Боже мой, Москва, Москва! Мы были такие себе Ростиньяки, ехали с желанием, с уверенностью... Да что мы все о прошлом?!

— Вы не склонны к ностальгии по прошлому и предпочитаете целеустремленно смотреть в будущее?
— Я все помню и с благодарностью отношусь к людям, которые помогли мне состояться в профессии. И свой родной Киев не забываю. В Москве я уже 25 лет, но никогда не претендовал и не претендую на статус москвича. Я — киевлянин, украинец. Не помнить нельзя, но жить только воспоминаниями... Мне нравится мое нынешнее состояние взрослого человека.

— Не таит ли в себе актерская профессия с ее мощным влиянием на людей некую опасность?
— Безусловно, опасность существует. Например, опасность заиграться: можно слишком увлечься какой-то ролью и всю жизнь ее исполнять. Такое случалось даже с замечательными актерами, особенно если они играли вождей. Есть опасность стать стеклянным, непроницаемым, слишком знаменитым, что ли, — и всерьез поверить в это, тогда как все — игра, замечательная игра. Надо всегда оставлять место иронии. Это не означает, что нужно искусственно вызвать в себе сомнения, но если они есть — это здорово, самоуверенность гораздо хуже. Я хорошо себя знаю, я рад, что во мне есть сомнения, иногда даже чрезмерные: а так ли сыграно? Не придется ли потом сожалеть? В этом отношении кино никогда не сможет сравниться с таким чудом, как театр. Вот сегодня мы играли Чехова, произносили замечательный текст, и у меня возникли ассоциации с тем, что происходит вокруг, появилось предощущение беды, предощущение счастья. В этом и состоит профессия: мы должны уметь себя трансформировать, должны быть живыми, иначе публика нам не поверит. Представьте: вот мы вышли на сцену — и забыли, что есть сегодняшний день, сегодняшняя погода... Но зрители ведь пришли из конкретной жизни с ее настроением, проблемами. Мы обязаны обнаруживать точки соприкосновения с этой жизнью. Хотя и не должны делать перед сегодняшним днем книксен — это может обернуться пошлостью. Я не люблю, когда актер позволяет себе подыгрывать какому-то актуальному моменту. Современность должна быть в нюансах, в ощущениях : чеховский текст — и сегодняшнее самочувствие. Каждый раз по-новому — в этом и заключается прелесть актерской профессии.

«У артиста есть два-три часа счастья»
— Чехов, о котором Вы вспомнили, более ста лет назад предвидел ту остервенелую борьбу в искусстве между старыми и новыми формами, которой будет отмечен ХХ век...
— Дело не в новых или  старых формах, как и сказал Чехов. Ведь все уже было. И на голове стояли, и играли «клипово»... Важно другое — эмоциональная реакция зрителя. Яркая форма — это совсем неплохо, но если в спектакле меня пытаются удивить только необычной формой, и я сижу и смотрю, например, на камни, или на банки, падающие с неба, то ничего, кроме вопроса: «Ну, что еще с неба упадет?» — в голове не возникает. Сидишь и думаешь: «Вот сейчас, наверное, упадет жареная утка». Так оно и происходит: с неба падает жареная утка с яблоками. Ну и что?! Но если я на этом не концентрируюсь, значит, в спектакле есть что-то помимо необычной формы. С другой стороны, можно ли сейчас играть так, как играли в старом театре, когда выходили на авансцену и важным голосом подавали друг другу текст? Так сегодня тоже нельзя. Все меняется, поэтому пусть будут новые формы, пусть будут старые формы, только, как говорит мой герой, зачем толкаться, всем хватит места. Главное, чтобы зрителю было интересно.
— Актер должен быть обычным человеком — или ему, все-таки, нужен миф?
— Он имеет право быть таким же, как все, хотя он не такой, как все. Иногда актеры выворачивают себя наизнанку, жалуются, что у них тяжелая жизнь. Даже если это правда, то говорить об этом не стоит. Во-первых, публика не поверит. Во-вторых, все равно существует маленькое отличие: если ты артист, у тебя есть два-три часа счастья на сцене. Но с другой стороны, актеры — живые люди, и не надо их обижать, потому что они — как дети. Что же касается мифов, то этим грешит, главным образом, шоу-бизнес. Любой скандал — это реклама, значит, человека уже запомнят. Но нам, драматическим актерам, скандалы ни к чему.

«Есть вещи намного интереснее премий и подарков»
— Много ли соблазнов в
 Вашей профессии, мешающих актеру оставаться вменяемым, нормальным человеком?
— Звания, награды, слава — это соблазны, и некоторые полностью размениваются на них. Но надо ко всему относиться трезво и с юмором. Не стоит слишком серьезно думать о своей персоне. А соблазнов всегда полно. Этого похвалили, а этого — нет, этому дали звание, этому — не дали... И каждый считает, что именно он эту награду заслуживает. Мне, слава Богу, удается на многое не обращать внимания и трезво себя оценивать. Хотя, конечно, бывает неприятно, когда твоя роль кажется тебе — да и не только тебе — лучшей, а награждают кого-то другого. Но надо помнить, что, по большому счету, мы не для этого работаем. Есть вещи намного более интересные — играть Тригорина, Хиггинса, Мальволио... Интересно слышать зал — как он тебя принимает, как реагирует... Это вызывает больше восторга, чем подарки.

— А критику тяжело переживаете?
— Я не люблю заведомой лжи и хамства. Что касается критики, то все зависит от того, как это написано. Бывает написано очень здорово, по законам спектакля. Ты понимаешь, что человек к тебе относится с любовью или хотя бы с уважением, что он объясняет, почему не получилось. А когда ты чувствуешь, что кто-то специально подбирает самые обидные слова, то это даже и не критика. Я понимаю, что критик тоже должен зарабатывать деньги. Но если уже ты пишешь о спектакле, то хотя бы будь уважителен по отношению к тем людям, которые дают тебе возможность заработать. Сегодня, на мой взгляд, нет хорошей критики. Я хотел бы, чтобы она была, но ее нет. Как только я вижу в зале студента или студентку с тетрадкой, и они на спектакле наклоняют голову, чтобы в эту тетрадку что-то записать, я на месте педагога поставил бы такому будущему критику единицу. Потому что в эту секунду человек спектакль потерял. Не увидел, как у актрисы или у актера вдруг загорелись глаза, как у него задрожали руки, какой был импульс душевного движения. Хороший критик смотрит спектакль несколько раз, чтобы увидеть его динамику, а не только премьерное волнение. Так что немножечко неверно наших критиков обучают. Потому и хотелось бы, чтобы была конструктивная (хоть и не люблю этого слова), честная критика.

— Вы много лет работаете в Театре имени Евгения Вахтангова. Чем объясняется такая преданность? Это дом?
— Да, дом, дом... Я в нем уже двадцать пятый сезон (что не мешает мне работать за пределами театра) и никогда никуда не уходил. Была попытка, но давно, и я очень рад, что остался. Это — дом не только в смысле помещения. Важно удивительное ощущение школы Евгения Багратионовича, которая учит умению реагировать моментально, точно и по-разному играть для каждого зала, учит создавать яркую форму при глубоком содержании.

— Вы много работали с Романом Виктюком. Не собираетесь продолжить сотрудничество?
— Мы будем работать, если появится какой-то совместный проект. Каждый из семи спектаклей с Виктюком был бомбой; я помню наши легендарные гастроли в Киеве... Но как только мы перестали сотрудничать, сразу пошли разговоры о том, что мы поругались. Ничего подобного. Просто пока еще не созрела идея, что поставить. И если Провидению будет угодно, чтобы мы снова встретились в работе, мы с удовольствием будем работать. У нас нет друг к другу никаких антипатий и противопоказаний.

«Люблю хорошую комедию»
— Как складываются Ваши отношения с кино, с телесериалами? Вы можете себе позволить выбирать, в чем сниматься, а от чего отказаться?
— Я всегда оставлял за собой право выбора. В конце прошлого года мы закончили огромный проект на 10 серий «Гибель Империи» в постановке Владимира Хотиненко. Фильм рассказывает об очень интересном периоде — с 1914 по 1917 год. Я там играю гражданского человека, юриста, который идет на фронт и становится офицером по особым поручениям при штабе. Очень интересно проследить судьбы героев — от желания победы до гибели. Этот фильм — настоящее, большое полотно, эпопея, что-то вроде того, как когда-то снимали «Хождение по мукам», «Тени исчезают в полдень». Так что для меня нет таких табу, что, к примеру, в сериалах я принципиально не снимаюсь. Другой вопрос, что это требует слишком много времени, и из того, что мне предлагают, я не вижу интересных для себя историй. В случае с «Гибелью империи» все совпало — и история, и режиссер, и партнеры. А когда тебе дают сценарий, и это опять о бандитах, со всеми сегодняшними атрибутами, и ты понимаешь, что эту историю можно рассказать в двух сериях, а растянуто на восемнадцать, как каша по тарелке размазана, думаешь: ну, зачем я в этом буду участвовать?!
— У Вас совсем нет табу в профессии, или все-таки существуют какие-то внутренние запреты на определенные роли, темы, сюжеты?
— Думаю, что никогда не буду играть очень жестоких людей. Мне сейчас предложили сценарий одного триллера, режиссер и продюсеры очень хотят, чтобы я в нем снялся. Я прочитал, высказал свои замечания, сценарий переделали, он стал лучше. Но ощущение, что история темная, все равно осталось. Можно говорить и о страшных вещах, но важно, чтобы присутствовала светлая энергия. Если этого нет, если ты должен залазить в чужое, черное подсознание, то я задаюсь вопросом: а зачем? Зачем рассказывать о садистах, о нелюдях, делая им рекламу? В каждом из нас есть все, что угодно, но зачем же все время поднимать волну негатива? Я в этом никогда не буду участвовать.

— В России сегодня, на Ваш взгляд, есть качественное кино?
— Да, у нас есть сегодня новое хорошее кино, и никакой проблемы с российским кино нет, она высосана из пальца. «Семьдесят два метра» — это хороший фильм, «Водитель для Веры», «Свои» — тоже. А до этого были «Звезда», «Старухи», «Возвращение», «Коктебель» — все это хорошее, хоть и разное кино.

— А какому кино лично Вы отдаете предпочтение?
— Очень люблю комедии, хотя, к сожалению, редко приходится в них играть. Сейчас сложно играть комедию — легче заставить людей плакать. Достаточно намекнуть на что-то — жизнь ведь у всех сложная, — и зритель уже плачет: не над судьбой героя, а над своей собственной. Но попробуй заставить его смеяться — что сегодня смешно? И как сыграть классическую комедию? Я, например, люблю классический водевиль. Вот Рязанов снял «Ключ от спальни», я люблю своего персонажа Иваницкого, шумного поэта, кокаиниста, выпивоху, изящного, трогательного... Люблю и наше старое кино.

— Чем новое поколение актеров отличается от Вашего?
— Нынешним молодым свойственно легкое отношение к профессии. В чем-то, наверное, это и хорошо, но, с другой стороны, профессия от этого страдает. Иногда подходишь к молодым актерам и спрашиваешь: ребята, почему сегодня так неважно играли? А они отвечают: завтра будет по-другому. На что я им отвечаю: а если «завтра» не будет? Я говорю не о молодом поколении вообще, оно и должно быть другим, — просто сегодня саму профессию немножко «опустили». Отсюда и легкость в отношении к ней: вышел себе на сцену, как-то сыграл, и все. Между тем, актер — это профессия. Фантастическая профессия!

Беседовал Вадим ДЫШКАНТ

Все статьи номера