Пойди в театр

Шесть сестер и все Прозоровы
Размышления о премьере (хотя правильнее
было бы сказать — о премьерах)

В Киевском театре «Ателье 16» — премьера спектакля «Сестры Прозоровы». О том, что происходит на сцене, какие чувства вызывает, какое впечатление производит постановка — наши размышления.

"Сестры Прозоровы" — вторая работа литовского режиссера Линаса Зайкаускаса в этом коллективе (первая — «В ожидании Годо» по С. Бекетту). Инсценировку пьесы Антона Чехова «Три сестры» сделала Маргарита Мисюкова, она же автор художественного оформления и костюмов. С этой художницей Зайкаускас работает уже давно, и на их совместном творческом счету уже несколько спектаклей, поставленных в разных городах земного шара.
Спектакль играется двумя составами, в инсценировке нет ни единой мужской роли. Ольга играет и Вершинина и Тузенбаха, накинув шинель или надев шляпу. При этом использованы самые ключевые сцены — визит Вершинина и его прощание, а также диалог Тузенбаха с Ириной перед дуэлью.

Состав первый:
Ольга — Вита Смачелюк,
Маша — Лариса Яценко,
Ирина — Анастасия Касилова
Из шкафа (он же двери в другую комнату) вваливается хохочущий клубок. Взрослые барышни щекочут друг друга и смеются что есть мочи, как дети… Вскоре клубок распадается и перед нами три совершенно разных человека. Это три сестры Прозоровы. Объединяют их только воспоминания, мечты да общий дом-кокон, из которого они никуда не могут уйти. Воспоминания о смерти и похоронах отца, выстрелы над сырой могилой и сейчас оглушают их. Не дают покоя и годы, которые так быстро летят. Особенно они тревожат Ольгу. Она оголяет грудь своим сестрам, любуется ими, их молодостью, после чего уходит, чтобы повеситься. При этом Маша и Ирина отбирают у нее веревку и показывают Ольге зеркала, разубеждая ее в мыслях о старости.
Ольга всегда напряжена. Когда она говорит о своей головной боли, вдруг начинаешь понимать ее состояние, состояние постоянного ожидания этой невыносимой головной боли, и недоумение — почему сегодня этой боли нет. А еще сестры, которых время от времени приходится разнимать, чтоб не убили друг друга, укладывать их спать, а вместе с тем не упускать возможности насолить обеим. Ирине предложить средство от выпадения волос, а Маше напомнить о том, как через нее переступил в свое время Вершинин. Но легче от этого Ольге не станет. Более того, ей от этого хуже. Слова Ольга чеканит, как на уроке. Все время учит, как нужно жить своих сестер и при этом признается, что сама не знает, как жить.
Ирина, в которую (согласно Чехову) была влюблена вся округа, напоминает больше переодетого в платье мальчишку. Пластика, манеры, поведение — все говорит о каком-то ребяческом воспитании. Иногда задумываешься — нет ли у нее под юбкой джинсов, и не достанет ли она из шкафа бутылку пива? И в то же время она носит на шее мешочек, то ли с землей с могилки матери, то ли и вовсе с ее прахом. Но как-то противоестественно выглядит ее истерика, ее мысли о смерти, размышления о работе. Чему действительно веришь, так это ее несладкой жизни, когда она буквально горстями ест соль, в то время когда Тузенбах пытается подобрать к ее сердцу ключ. Очень трогательно.
Маша. В отличие от своих сестер Маша больше всех молчит. Но на нее как раз больше всего и обращаешь внимание. Ее кричащая молчаливость словно разрывает пространство. Она молчит, а зритель глохнет от этой безмолвности. Маша откровенно ненавидит своих сестер, притом, что любит Ирину, называет ее своей хорошей. И Ольгу любит, вынимает ее из петли, но вместе с тем ненавидит их, даже презирает. Они единственные близкие ей люди, к ним она идет на исповедь, как перед смертью, а они ее не слышат… не хотят слышать — своих проблем по горло! Они даже не видят, как в отчаянии Маша рвет на себе волосы, от чего становится до тошноты жутко.
Боли у сестер разные, но проблема одна — безвыходность в буквальном смысле этого слова, одна камера на троих, если хотите. Очень громко в этой камере. И часом за эмоциями совсем не видно людей, женщин.

Состав второй:
Ольга — Светлана Шекера,
Маша — Кристина Синельник,
Ирина — Лилия Ланяк.
На протяжении всего первого действия не покидала мысль — зачем это все? О чем речь? Кто эти женщины друг другу и кто эти женщины вообще? Чего, или кого они все время ждут? Вот, — ожидание, все первое действие чувство ожидания. И второе действие, как самостоятельный спектакль, наверное, вполне могло бы существовать без первого.
Ольга, образ которой остался загадкой (наверное, для многих зрителей). Как будто ее нет, зато есть Вершинин. Воспитанный, подтянутый, но при этом все равно солдафон, который переступает через валяющуюся у него в ногах Машу. Есть невероятно трогательный барон Тузенбах. Интеллигентный и, несомненно, любящий Ирину человек. Он бережно, даже как-то по-отцовски вытирает от соли ее губы и, как будто шутя, подбирает ключи к ее сердцу, при этом с какой-то грустью понимая, что у него нет этого ключа. Ком подкатывает к горлу, когда он просит сварить кофе, а в этих словах мы слышим — прощай, Ирина, навсегда прощай.
Молчаливая Маша, которая то и дело пытается сделать вид, что занята чтением и что ей вовсе нет дела до Вершинина-Ольги, тем самым только подчеркивает огромную свою любовь к этому человеку. Маша человек гордый. Она высоко держит голову, говорит все время как будто с претензией. Даже любимую свою младшую сестру Ирину окунает в ведро с холодной водой — как дело привычное. Она делает вид, что единственная знает, как надо жить и в чем все их трудности. Но когда настает время об этом сказать, оказывается, что она так же, как и сестры привязана намертво к обстоятельствам, так же скована одним с ними пространством, в котором от родства остались только воспоминания да детские портреты.
Практически во всем по-особенному чужой остается Ирина. Она во многом максималистка — пить так с горла, рассуждать о смерти, так с топором в руках, тосковать о Москве, так до рвоты. При этом она часто не смотрит на сестер, разговаривая с ними, остается холодной практически во всех своих внешних эмоциях. Но ее до слез становится жаль, когда она пытается уместиться на чемоданах, собираясь уехать к приличному, но совсем нелюбимому Тузенбаху, рядом с которым замолкает и замыкается.
Здесь в щепки рубят книги, и, с силой до скрежета зубов, обнимают солдатские шинели, пытаясь уловить в них хотя бы запах мужчины. Тут Москва, которая поперек горла, птицы, летящие транзитом, как и жизнь, проносящаяся мимо. И три родные-чужие женщины, как одна взрослые и в дети одновременно. Как одна — любящие — и ненавидящие друг друга.
Как часто нам порой не хватает элементарной семейной любви, здоровых родственных отношений и уж тем более, человеческого взаимоуважения. А один театральный критик, журналист, остроум и просто замечательный человек, назвал спектакль «Сестры из дурдома». Может, и так, — все, что вне нормы — это дурдом, но оглянитесь, господа, остановитесь на одно мгновенье и посмотрите вокруг. Холодно как-то становится где-то слева, не так ли?

Ольга Мурашко

Все статьи номера