Гримерка

Дарья Лобода: «Театр для меня — это даже не любовь, это — моя жизнь»

Собираясь на интервью с актрисой Театра драмы и комедии Дарьей Лободой, я был уверен, что у нас получится хоть и серьезный, но все же не грустный разговор. Даша молода, талантлива, востребована режиссерами… Казалось бы, нет повода для пессимизма. Но уже по ходу нашей беседы оказалось, что Даша… ушла из театра, оставшись там только на «разовых». Впрочем, разговор поначалу зашел о предметах, прямого отношения к искусству не имеющих. Даша отказалась от кофе, заявив при этом, что является заядлой кофеманкой. «Мне с детства была присуща повышенная чувствительность» — Обычно творческие люди не склонны отказывать себе в маленьких слабостях. Что «поссорило» Вас с кофе? — Я надеюсь, что отказываюсь от кофе только на время. Это связано с гомеопатией, которой я сейчас занимаюсь: она исключает из рациона кофе, травы, красное вино, некоторые другие продукты. Что касается кофе, то для меня это жизнь. Кофе — и сладкое. Жизнь настолько скучна, что без этих двух чувственных, возбуждающих вещей трудно обходиться. — Что же привело Вас к гомеопатии, заставив отказаться от «жизни»? — К гомеопатии приходят люди духовно развитые, далеко не каждый человек может это принять. Я очень много прочла о гомеопатии и уже года три вместе со своей пятилетней дочерью пытаюсь ею заниматься. Для ребенка это, скорее, профилактика, нежели лечение, но, с другой стороны, сейчас же нет здоровых детей… С ребенком мы договорились, что до семи лет не будем употреблять шоколад, на меня же распространяется запрет на алкоголь. — Вы пристрастны к алкоголю? — Чувство опьянения сродни чувству выхода на аплодисменты. И ни для кого не секрет, что после спектакля, люди, ведущие богемный образ жизни, любят расслабляться с помощью спиртного. Но в моей ситуации — это неумение сказать себе «стоп», отсутствие границ. Я не знаю меры в еде, не знаю меры в сладком, не знаю меры в общении с людьми, я плохо сдерживаю эмоции. Мне с детства была присуща повышенная чувствительность. — Повышенная чувствительность, несдержанность в эмоциях — качества для актера необходимые? — Раньше я бы сказала: «Актером нужно родиться! Для этого у человека должны быть оголенные нервы!» И, кстати, так и говорила. Но жизнь нас меняет, и теперь, судя по нашим «звездам», я понимаю, что актером у нас может стать любой человек. Сейчас, к сожалению, актеры обладают не сверхчувствительностью, а железной хваткой. Может быть, во мне говорят зависть или мой максимализм, от которого я пытаюсь избавиться. Среди актеров есть и другой тип людей, которым свойственны безумная трудоспособность и страстное желание. Но таких очень мало. — А себя Вы к какой категории актеров относите? — К придуркам, к сумасшедшим, рожденным для этой профессии! Я бы очень хотела быть пуленепробиваемой, защищенной, методичной в ежедневном труде. Но я загораюсь только от каких-то эмоциональных вещей, которые меня начинают будоражить. И в этом состоянии я могу находиться долго. Тогда моей готовности работать «на износ» нет предела. — То есть, у Вас не было выбора, Вы были обречены на эту профессию? — Очевидно, многое повлияло на то, что я стала актрисой. Например, то, что мой отец — актер. Но его творческая судьба сложилась неудачно — я считаю, незаслуженно. Но его самого такое положение удовлетворяет, у него никогда не было амбиций, он актер монотеатра, он весь — в поэзии, и всегда говорил: «Оставьте меня в покое!» Он отказался от многих выгодных предложений, от кино. Хотя по жизни — очень красивый человек. Я же была закулисным ребенком и, кажется, уже в два года сказала, что буду актрисой. Все мои детские фотографии — я на стуле (правда, без зрителей) или за роялем. Соседи прибегали к нам и говорили: «Отдайте ее куда-нибудь!» Мама меня очень рано, года в три с половиной, отдала в музыкальную школу по классу фортепиано, я потом даже пела в консерваторском хоре. Но, опять же, в музыке нужны были терпение и усидчивость. «Наша работа отражается на нашем здоровье» — Складывается впечатление, что Вы слепо ведомы по жизни Судьбой, лишены выбора и не способны противостоять обстоятельствам… — Несколько недель назад я попыталась что-то изменить в своей судьбе — и уволилась из театра. Я, правда, играю там спектакли, но человек уже не подневольный, коллективу не принадлежу... — Вы шутите! Вы поругались с руководством театра? — Нет, нет, что Вы, я не хлопала дверью, ушла тихо. Просто подала художественному руководителю заявление, даже не сумев толком объяснить причину своего ухода. Но это было неизбежным. В последние полтора сезона я отказывалась от ролей, поскольку выбираемый театром репертуар меня просто не устраивает — настолько сейчас занижена планка. Наш руководитель два года говорил, что выбирает между Стриндбергом и Чеховым, но взялся вдруг ставить оперетту по сорокалетней давности пьесе Арбузова. Я настолько болезненно это восприняла, что решила бежать подальше… Для меня работа в театре всегда была удовольствием, я туда ходила не ради денег. Моей зарплаты не хватает даже на оплату няни для ребенка. Театр для меня — даже не любовь, это моя жизнь, мое тело, моя душа, мои чувства… Поэтому я столь требовательна к нему. — Ваши коллеги скажут, что Вы просто капризничаете, что Вас подводят неуравновешенность, чрезмерная эмоциональность… — Эта требовательность — не мой каприз, просто я знаю, как работа влияет на здоровье, на мою жизнь. Ни для кого не секрет, что роли отражаются на судьбе актера, он становится заложником всех этих предлагаемых обстоятельств, в которые его ставят автор и режиссер. Тут мы подходим к той же гомеопатии, с которой начался наш разговор. Хочется гармонии, нормальной роботы с такими режиссерами, как, например, Някрошюс. Кто-то скажет: чего захотела! Многие сидят вообще без работы! Что ж, значит, не пришло их время. Но я в свои тридцать два года хочу, чтобы моя работа, мои роли стоили моей жизни… — Вы настолько финансово независимы? — Да нет, у меня, как и у всех, есть финансовые проблемы, у меня нет своей квартиры, своих денег, в любой момент я могу оказаться на улице. И если приспичит, то пойду работать, к примеру, в детский сад, или еще куда-то… Я подошла к той возрастной черте, когда хотелось бы не быть таким зависимым от актерской профессии, поскольку понимаешь, что не вечно будешь этим заниматься. Я безумно завидую актрисе, которая играет Гертруду и Леди Макбет у Някрошюса. Ей далеко за сорок, но как она владеет голосом, как владеет телом! Не думаю, что в Киеве найдется много актрис, даже гораздо моложе ее, которые так, как она, понимают, что делают на сцене. Актеры Някрошюса занимаются театральным шаманством на таком высочайшем уровне, что нам даже и не снилось. — Актрису, которая Вас восхитила, зовут Даля Сторик. Вы подвели меня к вопросу, который возник у меня как своего рода тест для актеров. Так вот, что бы Вы выбрали: громкую, всемирную славу голливудской звезды, или ограниченную театральными кругами славу актрисы Някрошюса, которую, согласитесь, массы совершено не знают? — Я бы соврала, если бы сказала, что безразлична к славе. Мы все работаем в театре, снимаемся в кино, в телесериалах, чтобы нас знали. Хоть нам и далеко до Голливуда, но все равно приятно, когда в нашей «большой деревне» нас узнают, берут автограф. Все это приятно. Конечно же, я хотела бы работать с Някрошюсом. Мое нынешнее трепыхание — оттого, что в моей жизни было очень мало гармонии. А у Някрошюса актеры творчески реализованы, они на сцене колдуют, проверяют себя, проверяют людей, проверяют жизнь. На сцене можно натворить очень много бед, если не знаешь, куда лезешь. Очень важно понять, для чего ты это делаешь, для чего ставишь спектакли, для чего выходишь на сцену. Ты работаешь не с какими-то деталями на заводе, а с людьми. Важно найти с ними взаимопонимание, научиться существовать в одном ритме, в одной атмосфере. Нашу профессию можно сравнить с профессией дрессировщика, который, входя в клетку с тиграми, должен найти с ними общий язык. Помимо того, что актер должен чувствовать партнера и зрительный зал, ему еще нужно разгадать автора. Шекспир, Чехов, Достоевский — в их произведениях заложен такой сложный код людских отношений, разгадывать который человечество будет еще много, много лет. — Поскольку Вы рветесь к высоким материям, как Вы говорите, «трепыхаетесь» в поисках разумного, доброго, вечного, то, может быть, Вам следует уйти в другие, более возвышенные сферы, нежели театр? Ведь Някрошюс — это исключение, в театре всегда будет преобладать легкий, развлекательный репертуар. — В монастырь, в монастырь… Я так и думала, что моя позиция может вызвать подобную реакцию. — Господь с Вами, никто Вас в монастырь не отправляет. Можно ведь жить в миру и серьезно заниматься духовными вещами. Я о том, что театр — далеко не единственное место для поиска Истины. — Сейчас такое время, когда все утончается. Люди очень много знают, нам открываются такие вещи, о которых еще десятилетие назад никто даже подумать не мог. Все настолько ускоряется, что ты еще подумать не успел — а кто-то это уже делает, кажется, что информация приходит из воздуха. Поэтому сейчас было бы глупо, работая с людьми, не думать об этих вещах. Вот и все. «Я привыкла находиться в подвешенном состоянии» — Оставив любимый театр, Вы не почувствовали, что оказались перед бездной? — Я привыкла находиться в подвешенном состоянии, у меня не бывает чувства устойчивости, стабильности. Даже если день начинается замечательно, и я чувствую себя уверенно, все равно знаю, что к вечеру произойдет что-то нехорошее. Так что покой нам только снится. Я слишком требовательна к себе и другим. — А какую судьбу Вы бы хотели для своей дочери? — Я не буду об этом говорить. О таких вещах не говорят. — Однако, есть, наверное, вещи, которые приносят Вам радость? — Радость может прийти от самых простых вещей — от съеденной шоколадки, от того, что нормально себя чувствуешь, что занимаешься любимым делом. Радость — просто проснуться утром. Беседовал Вадим ДЫШКАНТ

Все статьи номера