Пойди в театр

Отцы и дети, или Атака (на) клонов

«Какое единственное слово нельзя употреблять в шараде, в которой загадано слово «шахматы»?» — помнится, спросил один персонаж Борхеса у другого.

«Конечно, слово «шахматы», — ответил тот.
Видимо, подобной же логикой руководствовалась и Кэрил Черчилл — автор пьесы «A Number», признанная после ее премьеры в Лондоне лучшим драматургом 2002 года по версии британской газеты «Evening Standard».
А именно: она ухитрилась написать пьесу про клонирование, ни разу не употребив это слово в ее тексте. Хотя всем понятно, каким же образом у главного героя Солтера оказывается аж два десятка совершенно «одинаковых с лица» сыновей.
Честно говоря, история эта довольно мрачная. И юмор в ней («Если я Вам не понравлюсь — ничего, нас же еще 19», — примерно так, вызывая нервный смех в зале, заявляет только что обретенному отцу персонаж по имени Б-2, то есть, Бернард-2) — такой себе «юмор висельника». И самое жуткое здесь — совершеннейшая будничность и обыденность того факта, что некий английский джентльмен, маниакально жаждущий идеального отцовства, взял — да и преспокойненько клонировал (sorry, «сделал» — или «попросил сделать», как изъясняются герои Черчилл) собственного сына, в полной уверенности, что «издание второе, исправленное и дополненное» будет лучше оригинала, и с ним получится начать все с начала, с чистого листа, — а «товарищи ученые, доценты с кандидатами» под сурдинку наклепали еще два десятка экземпляров. То есть, получается, «атака клонов» — уже не фантастика, а самая что ни на есть реальная действительность.

Приехали…
На основе всего этого можно было бы закрутить на сцене некую постмодерную игру, эксцентриаду, сатиру, абсурд, явный и очевидный гротеск — да что угодно.
Но Виталий Малахов не был бы Виталием Малаховым, а Анатолий Хостикоев — Анатолием Хостикоевым, если бы не пропустили через себя весь этот диковатый сюжетец и, вместо холодного, с безопасной дистанции диагностирования неких общественных и личностных «искривлений», не попытались понять, прочувствовать — и простить. Во всяком случае, не осудить персонажей, более всего запутавшихся, кажется, в самих себе, — а отпустить их с миром.
Впрочем, мне всегда казалось, что Виталиев Малаховых на самом деле несколько. Не столько, сколько Бернардов у Черчилл, но, как минимум, два: тонкий лирик (помните «Дядю Ваню»? А «Квартал небожителей»? А финал «Ночи чудес» и «Трактирщицы»? А кто-то, может быть, вспомнит даже «Сказку про Монику»?), другой — неутомимый штукарь и выдумщик (в годы его молодых сценических кунштюков бытовало даже определение «малаховщина», под коим подразумевалось головоломное трюкачество без руля и без ветрил).
В данном случае — как, впрочем, вообще в последние годы — лирик возобладал.
И оттого на сцене, где, по большому счету, ничего не происходит (и прозрения, и самоубийства, и убийство — все там, где-то вовне), на самом деле происходит главное: два часа непрерывного, напряженного общения, предельно насыщенная раздумьями и эмоциями, без разрывов и провалов человеческая ЖИЗНЬ. Собственно, это и есть психологический театр в его суперсовременной версии.
Вообще, отец и сын (Анатолий Георгиевич и Георгий Анатольевич Хостикоевы) в ролях отца и сына (-овей) — кристально чистый прием. Вдобавок, Хостикоев-младший ухитряется сыграть трех своих персонажей настолько яркими и разными (о, мечта любого актера: спектакль-то один, а героев — ого-го сколько, есть, где развернуться!), что, кажется, и на остальных 19 его хватило бы запросто.
Но парадокс в том-то и состоит, что история эта — как раз таки про Солтера, героя Хостикоева-старшего. Сыновья приходят и уходят, а он остается наедине с собой, своей совестью и своими грехами; и они все более и более «облепляют» его, словно ракушки — днище корабля, который, в конце концов, именно из-за этого и пойдет ко дну…
Однако странная, искривленная логика персонажа ну никак не налазит на бедную буйную головушку Анатолия Георгиевича, неизменно отличающегося приверженностью семейным ценностям в их несколько патриархальном варианте.
А попробуй-ка оправдать для себя (иначе и психологический театр — не психологический театр, а какие-то поддавки!) то, что так внаглую и категорически противоречит твоему естеству и убеждениям!
И потому — как истинный «отец по жизни» — Хостикоев-старший уступает сыну право солирования на сцене, а сам оказывается, преимущественно, на заднем плане либо в уголочке, откуда с гордостью и умилением следит за бенефисом младшенького.
И потому Отелло — это «его» роль, а «Сеньор из высшего общества» с привлечением разношерстного и многочисленного клана бывших и настоящих родственников, кумовьев и друзей дома — «его» проект.
А «его — не его» Солтер (умеет же Малахов с нежной грустью «соскочить» с темы, чреватой излишними осложнениями!), не доигранный и не проясненный, просто молча застывает рядом с новоприобретенным сыном перед зрелищем сменяющих друг друга на огромном экране невообразимо красивых пейзажей.
Воистину, матушка-природа — с травой, колышущейся на ветру, с небом, волнами и облаками… — слишком мудра и слишком равнодушна, чтобы сердиться на своих детей, какими бы они ни были.

Анна ЛИПКОВСКАЯ

Все статьи номера