Гримерка

Евгений АВДЕЕНКО: “И даже холодильники ремонтировать я научился в театре...”

Евгений Авдеенко — артист студии Театра имени Леси Украинки. И хотя Женя только в прошлом году окончил театральный университет, он уже играет две главные роли в спектаклях «Norway. Today.» и «Иллюзион». Успешные первые роли — это первые аплодисменты, первые театральные поклонницы, первый успех. Но все это — приятное дополнение к профессии. Главное на театре для Жени заключено в формулу Станиславского «Путь к себе». А чтобы найти себя, надо столько еще пройти…

— Говорят, что научиться плавать можно только попав на глубину. Было ощущение такого открытого моря, когда ты попал в Театр русской драмы?
— До сих пор есть это ощущение. По большому счету все произошло так внезапно… Пять лет назад, когда я шел на вступительные экзамены, проходя мимо Театра имени Леси Украинки, подумал: «Вот бы попасть сюда». Я, наверное, до сих пор не осознал, как все это произошло. Но говорю так не потому, что здесь работаю — реально осознаю, что в Украине это единственный театр, который дает возможность артисту не просто состояться, но и постоянно самосовершенствоваться. В 2001 году я поступил в театральный к Михаилу Юрьевичу Резниковичу. В 2003 я получил роль в спектакле «Norway. Today.» немецкого режиссера Георга Жено и впервые вышел на сцену настоящего театра.
— Сцена «Под крышей» диктует свою специфику.
— Да, не просто, когда прямо перед твоими глазами, буквально в полуметре от тебя сидит зритель, которому вовсе не интересно, что ты еще студент. Он ждет профессионального театра…
Тогда я впервые по-настоящему прикоснулся к специфике театра. Ведь в институте педагоги хоть и повторяли ежедневно, что в театре с нами никто нянчиться не будет, но все четыре года именно этим и занимались. В «Лесе» началась серьезная взрослая работа, где никто никому никаких поблажек не делает.
— Не секрет, что институтская стипендия настолько мала, что прожить на нее невозможно. Как ты подрабатывал? Снимался в рекламе?
— На первом курсе абсолютно ни на что, кроме института, не хватало времени. Мне актерский тренинг тогда даже ночами снился. На втором курсе я стал чуточку посвободней и иногда занимался подобными вещами. А потом я прочел интервью одного московского актера. Его мнение о рекламе, негативное отношение к ней очень повлияло на меня. Вплоть до того, что я стал испытывать чуть ли не физическое отвращение к этому делу и отказался от рекламы, за которую платили 300 долларов…
И, если честно, я вообще не понимаю, как артисты соглашаются на рекламу, в которой выглядят, мягко говоря, не эстетично. Мне стыдно, что ли, сниматься в рекламе.
— Но, опять же, из рекламы: «Имидж ничто, жажда все», надо кормить семью, приносить в дом деньги… Женя, ты играешь в театре две главные роли в спектаклях по современной драматургии. В студенческом театре ты исполнял роль Мальволио в шекспировской «Двенадцатой ночи». Чем отличались репетиции классического произведения от репетиций пьес современных Курейчика и Бауэршима?
— Ну, понятно, что Шекспир есть Шекспир. Он настолько глубок, что, открывая все новое и новое в его пьесах, все равно никогда не достигнешь дна. Вот эта бездонность позволяет проникать в пьесу ровно настолько, насколько это необходимо для спектакля. Потрясающе, но драматургия Шекспира на самом деле неисчерпаема. С современными пьесами дело все-таки обстоит иначе. Там чаще приходится дотягивать текст до своего состояния… На фуршете после премьеры «Иллюзиона» Курейчик поблагодарил режиссера Олега Никитина и всех нас и сказал следующую фразу: «Я и сам не знал, что в моей пьесе столько конфликтов»…
А «Двенадцатую ночь», которую с нами репетировали Михаил Юрьевич Резникович и Леонид Бенедиктович Остропольский, мы играли даже не в костюмах той эпохи. Ну, какие у нас в студенческом театре могли быть костюмы? Так, что-то на подборе. И это даже хорошо. Нас не вгоняла в рамки эпохи одежда. Не скажу ничего нового: ситуации, созданные Шекспиром, абсолютно актуальны и сегодня.
— Каковы принципы работы студии при театре, в которой ты работаешь?
— Молодой артист, из любого города, имеющий театральное образование, может довольно легко попасть в студию молодых артистов при Театре им. Леси Украинки, прослушавись у руководства. Если он подходит, с ним на год подписывается контракт. Каждый день студийцы занимаются актерскими тренажами, танцами, фехтованием, сценической речью. Интересный факт, что студийцы иногда заняты в репертуаре больше, чем артисты труппы театра. У каждого есть какие-то выходы на сцену. За год тебя занимают в спектаклях и ты, глядя, как играют более взрослые коллеги — артисты с опытом и стажем, начинаешь у них многому учиться.
В общем, тот «естественный отбор», который происходит каждый год, необходим и правилен. Это жестокая вещь, но справедливая. Ведь если даже у меня что-то не получается, но я постоянно стараюсь и продолжаю развиваться — мне дадут еще один шанс.
— В Театре русской драмы каждый год происходит показ самостоятельных работ, которые решают дальнейшую театральную судьбу студийцев….
— Здорово сказал Давид Бабаев: «Ты можешь взять на самостоятельную работу такую роль, которую, возможно, ты не сыграешь никогда в театре». В этом году Михаил Юрьевич предложил делать каждому по две работы: классическую драматургию и современную. Основные требования к самостоятельным работам — это чувствовать партнера, сыграть диалог, ситуацию и конфликт. В этом же году нам предстоит еще и сыграть автора. Это означает, что необходимо понимать личность драматурга, писателя, знать его жизнь для того, чтобы понять его произведение. Здорово, что тут ты сам себе режиссер программы. Выбираешь, что хочешь.
— Михаил Юрьевич часто повторяет, что режиссеру необходимо выстроить вокруг пьесы университет. Наверняка актеру, в таком случае, следует как минимум «учиться» в этом «университете»…
— Да, конечно. Вообще понятие учиться для актерской профессии ключевое. Вот иногда думаю, неужели в студии постоянно учишься, а в труппе уже почиваешь на лаврах. Да нет! Я в театре хочу достичь… себя. Это, как у Станиславского: главное — это путь к себе. Изучить себя, как я могу прожить ту или иную ситуацию, такой или другой характер, насколько я воспитываю в себе те или иные качества.
— У тебя есть роль, о которой ты мечтаешь?
— Мне очень нравятся произведения Грибоедова, Булгакова, Арбузова, Львова.. Если быть откровенным, я мечтаю прикоснуться к роли Иешуа в «Мастере и Маргарите» Булгакова … Я бы хотел поработать с этим великим произведением — потрясающим по своей глубине, философии… Но быть может мне никто никогда не предложит эту роль.
— Наверно это самая невыполнимая задача: играть Бога. Нам ведь почти не понятна небесная логика… Ты пытаешься понять Иешуа — человека?
— Абсолютно точно. Я верю, что такой человек был! Не знаю, был ли он Богом. Но верю, что он существовал!
Почему Булгаков вообще взял эту линию? Одна из главных фраз в романе сказана Афранием — начальником тайной полиции Пилату: «Он сказал, что в числе человеческих пороков одним из главных он считает трусость». Иешуа сказал эту фразу, будучи уже распятым…
— Трусость — самый большой порок… А какая трусость бывает в театре?
— Всякая трусость — вообще штука страшная. Лучше о полезном страхе.
Понимаешь, страхи бывают разные. Некоторые из них очень даже нужны. Аркадий Райкин говорил: «У меня перед выходом на сцену страх, боязнь провала». Всегда нужно где-то глубоко в себе знать, что возможен провал — это помогает его не допустить. Если есть мандраж, значит ты ответственен перед своими партнерами, зрителями.
Может возникать страх выйти на сцену. Перед премьерой «Norway. Today.», когда до выхода оставалось всего пару минут, я вдруг начал стоя за кулисами репетировать… поклон. Кланялся вправо, влево… представлял, где будет стоять моя партнерша Наташа Шевченко. И вдруг молниеносно возникла мысль: «Идиот, какой поклон, ты же даже на сцену еще не вышел!». В тоже время, с другой стороны, я уверен, что всегда все будет хорошо. А сомнения заставляют глубже задумываться о каких-то вещах…
— Когда ты начал задумываться о роли Иешуа…
— Вдруг стали происходит какие-то «неслучайные случайности». Переключаю каналы и внезапно диктор говорит: «Историческая программа об Иисусе». А я только подумал о том, что хочу сыграть эту роль. А на следующее утро просыпаюсь, включаю телевизор, чтобы растормошиться, а на экране большими желтыми буквами: «ИЕШУА. КТО ОН БЫЛ ТАКОЙ?».
Я верю в эти мистические вещи. Есть такие пьесы, которые мало кто берется ставить. Например «Макбет» Шекспира. Я слышал, что в Англии слово «Макбет» стараются не произносить вслух… (На этом месте перестает писать диктофон — совпадение? — прим. авт)
— Ладно, хватит нам мистики, диктофонов на нее не напасешься. Давай о чуде другого характера — о любви. Состояние влюбленности не мешает работать?
— Сейчас уже нет. У меня наступил новый этап жизни, когда я не так отвлекаюсь на личные проблемы как раньше. А в институте мне это очень мешало. У меня были проблемы в личной жизни, что-то у меня тогда не сложилось. А на сценречи мы читали прозу о неразделенной любви. Я просто не мог читать! Наш педагог Любовь Андреевна Подлесная сказала Резниковичу, что у меня не получается с прозой. На что Михаил Юрьевич ответил: «Ну, влюбился, наверное». И откуда он знал? Я умею сопротивляться влиянию жизненных ситуаций на игру. Но, в принципе, без этого исходного материала…
— …топлива…
— …именно, топлива, которое перегорает в тебе, вообще ничего, никогда ни у кого не может получиться.
— У тебя случались такие моменты, когда спектакль находился под угрозой срыва?
— Да, все тот же пресловутый «Norway. Today.». Однажды пришлось просто остановить спектакль, когда два пьяных хама, сидящих в первом ряду, отпускали нецензурные шуточки и мешали нам играть. На реплику моего героя: «Ты очень неприятная. Ты вообще стерва», один из этих мужиков заорал на весь зал: «Да, шо ты гонишь? Чего она стерва вообще?». Наташа в том же конфликте, в том же регистре, что и в спектакле, потребовала, чтобы они вышли вон. Вон они не вышли, но сидели до конца спектакля присмиревшие.
— Театр должен воспитывать своего зрителя! Женя, ты представляешь себя в какой-то другой профессии, кроме актерской?
— Нет, нет и еще раз нет. Если у меня выпадает пару деньков без репетиций, я просто начинаю сходить сума. Я понимаю, что театр — это очень сложно, но прекрасно! Мне другие профессии не интересны! И, кроме того, я же больше ничего не умею делать!
— Не обманывай читателей. Намедни ты приобрел профессию мастера по ремонту холодильников!
— А, точно! В «Norway. Today.» холодильник является частью декорации. Я на него вскакиваю, монолог с него произношу, а тут, в самом начале спектакля от него отвалилась крышка. И вот, Наташа, после сыгранной совместно любовной сцены, отправила меня чинить поломанный рефрижератор. Напевая «Only you», я хотел поначалу потанцевать с этой крышкой, но она оказалась очень тяжелой. В конце концов, я все-таки ее приладил на место. Это было настолько смешно, что зритель даже не догадался о нашем форс-мажоре.
Я должен сказать, что очень благодарен Наташе Шевченко за то, что с ней всегда можно договориться. Ведь иногда это бывает огромной проблемой в театре. И очень ценно, когда партнер по сцене тебя слышит и понимает.
Но мастером по починке холодильников мне все равно не стать! Думаю, тут сработал эффект неожиданности, в реальной жизни я бы вряд ли сумел так быстро справиться с этой крышкой!

Беседу вела Ирина ВРАТАРЕВА

Все статьи номера