Крупный план

Алла Рубина: «Искусство можно лишь проповедовать»

Когда люди еще не умели разговаривать, они общались при помощи жестов. В движение они вкладывали радость и мольбу, боль и угрозу, любовь и ненависть... Наверное, и творчество возникло, чтобы полнее выразить чувства, раскрыть тайные порывы души.
Древнейшим и вечным, прекрасным языком — языком танца — виртуозно владеет Алла Рубина. Наш сегодняшний разговор с известным балетмейстером получился грустным — быть может, потому, что интервью, если оно искреннее, отражает саму сущность человека…

Алла Рубина: В июне в театре русской драмы проходили студийные показы. Был там отрывок из Арбатовой, во время которого звучала песня «Под небом голубым»…
«Контрамарка»: Гребенщикова…
— И да, и нет. По одной из версий, это старинный русский романс, а по другой — древняя иерусалимская песня. Так вот, когда я услышала эту мелодию — расплакалась. У меня с этой песней столько воспоминаний связано! Например, о ранних работах в ТЮЗе. В то время моя ученица переживала первую любовь, и я прониклась ее чувствами, а тогда постоянно звучала эта удивительная мелодия… Мне стало очень грустно, потому что сейчас все совершенно другое — нет тех волнений и чувств. Годы проходят, все меняется…

— Вас вдохновил этот полузабытый мотив?
— Да, что-то произошло в душе… Понимаешь, песня и танец едины. Жанр зримой песни — мой любимый. Сливаясь, стихи, музыка и движение создают потрясающий духовный объем.

— Алла Давыдовна, как Вы считаете, существует религия танца?
— Не открою ничего нового, если скажу, что танец изначально представлял собой ритуал. Люди верили в его священную силу.
Например, индейцы, прежде чем убить лань, совершали своеобразный танцевальный диалог, в котором объясняли себе, что ее ожидает новая жизнь в ином мире. Они не убивали ее — энергетическое тело улетало в лучшую жизнь. Мясо этой лани считалось священным. Вымысел?
— Кто знает… А сегодня?
— К сожалению, в ХХ веке танец далеко ушел от религии. А ведь еще для Айседоры Дункан он был священнодействием. Секс и эротика отделились от понятия любви, и танец очень часто стал воспринимается как телесные упражнения или как проявление сексуального начала. Такой танец никогда не бывает согрет теплом души, озарен внутренним светом.

— Он говорит, скорее, об инстинктах, чем о духе человека…
— Так бывает и в театре; это относится и к классическому балету. Он тоже несколько утратил свою магическую, ритуальную суть. В идеале классика — это совершенная модель, в которой выражается красота человеческого духа. Я не хочу сказать, что и в классических постановках сегодня все сводится только к телесному, но глубинная суть во многом утрачена.
Довольно популярны течения, в которых хореографы вытягивают со дна души человека не самые лучшие проявления и показывают их на сцене. И достигают успеха и популярности, поскольку все мы падки на негатив… Хотя это нужно пресыщенному обществу, которому предъявляются его пороки. Мне кажется, что на славянской почве это не должно прижиться.

— А какое влияние на человека оказывает культура?
— Практически никакого. Для рядового человека пойти в театр — все равно, что выпить стакан воды или выкурить сигарету. Знаешь, почему мне хочется жить очень долго? Я хочу увидеть, что все-таки что-то на свете изменится к лучшему.
Существует тяжесть того, что привносится в творчество извне — из социума, из психологии общества, из государства. Нужно иметь недюжинную силу, чтобы каждый раз выныривать и говорить: «Есть другое — есть гармония бытия!» Для того, чтобы искусство влияло — оно должно быть настоящим. А кроме того, существует и другая сторона этого вопроса: кто может согласиться работать бесплатно, и долго ли? А государственная поддержка ощущается слабовато. Мне бы хотелось открыть экспериментальный центр. Я ни в коем случае не диктовала бы всем свои условия — ведь в искусстве можно только проповедовать свое понимание танца, театра…

— Пока это только мечта?
— Я пыталась что-то сделать, но вдруг поняла, что для этого нужно все бросить и только ходить по кабинетам. У меня другая слабость — это «репетиция — любовь моя». И, кроме того, к «выбиванию» или выпрашиванию нужно, как мне кажется, иметь особый талант.
Я не считаю себя организатором. Раньше очень переживала, что у меня нет начальственного тона, показной уверенности в себе… И только недавно поняла, что главное — увлечь людей, позвать их на путь совместной работы и творчества. А тут надо посвятить себя не творчеству, а совершенно другому. Увы, существует очень большая дистанция между власть предержащими и теми, кто на сцене по-монашески несет свой крест.

— Вечная проблема шута и короля…
— Я не ропщу… У меня есть работа, меня постоянно приглашают что-то ставить. Есть силы, есть мысли, новые идеи, мне, безусловно, интересно работать в театре, я искренне люблю Театр русской драмы, актеров… Но присутствует ощущение, что не хватает главного — все-таки, что-то не так.
Существует теория, что сила желания должна быть прямо пропорциональна его осуществлению. И я еще надеюсь на лучшее. Леонид Якобсон (правда, тогда это было возможно) получил свой хореографический ансамбль в 62 года. У меня еще есть время.

— Алла Давыдовна, Вы спорите с режиссерами?
— Конечно, спорю. Но, все-таки, режиссер — «машинист», он знает направление. У режиссера с коллективом должны возникнуть взаимные чувства. А любовь — это когда смотрят в одну сторону, а не друг на друга. Но это идеальный вариант. Бывают разные случаи… Когда режиссер в начале работы еще сам точно не знает, чего он хочет — не беда, хотя это и непросто. Ведь он находится в творческом поиске, фантазирует, а значит — творит. В творчестве помимо вдохновения необходимо просто вкалывать. И, в тоже время, не только работать на результат, но и вкладывать душу.
Сложно, когда не понимаешь, что от тебя хотят. Атмосфера тоже очень важна. Режиссер не должен допускать дискомфорта во взаимоотношениях, ценно ощущение взаимного труда и уважения. Ведь все созданное на репетициях входит в атмосферу и энергетику спектакля. И плохое, и хорошее.

— Танец в спектакле — это вставной номер или?..
— Танец — непосредственное продолжение спектакля, в котором открываются те стороны человеческих взаимоотношений, которые нельзя выразить словами.
Случается, что танцы выделяются из спектакля собственной концепцией. Режиссерам это, естественно, не нравится, и они «режут» танцы. А это больно…

— Есть две противоположные точки зрения. По одной из них, хорошо танцевать может научиться каждый, по другой — есть однозначно неспособные люди. Каков Ваш профессиональный взгляд?
— Говорят, что можно «натаскать» даже слона, но в балет, как и в театр, должны идти люди одаренные. Педагоги часто отдают предпочтение трудолюбивым — ведь у талантливых часто непостоянный характер, сложная психология. И все-таки танец — искусство одаренных, тех, у кого есть индивидуальность. Балет — сложная специальность…
— Каким Вам представляется будущее танца?
— Хорошо бы, чтобы танец стал всеобщим. Я в своем Центре придумывала бы движения, помогающие людям понимать и принимать друг друга.
Уже сейчас в танце существуют течения не для зрителя, а для постижения сути своей души, тела, мира, Вселенной. В определенной мере, они медитативны. Человек не идет в театр смотреть представление, а сам становится частью действа. Возможно, искусство будущего будет базироваться именно на этом.

— Алла Давыдовна, а что такое счастье?
— Счастье — это когда тебя понимают. Я, как будто, должна быть счастливой, но у меня почему-то нет этого ощущения. Существует некая недосказанность, что ли… Я по знаку зодиака — телец, и меня раньше очень удивляло, что ключевое слово моего знака — «иметь». Я достаточно равнодушна к материальному. А потом поняла, что имеется в виду духовное обладание. Поняла и фразу «блаженны нищие духом». Имеется в виду не бедность: они не чувствуют себя наполненными духовно, а потому находятся в постоянном поиске истины.

— Алла Давыдовна, как телец тельцу… Итак, Вы считаете, что наше предназначение — в познании?
— Мудрецы говорят: смысл жизни — в самой жизни.

Беседу вела Ирина ВРАТАРЕВА

Все статьи номера