Роман с...

Евгений Гришковец. Человек, который нешуточно обращается с собственной судьбой

Ура! К нам едет Евгений Гришковец! И не беда, что 6 октября на сцене Русской драмы он сыграет не премьеру, а прославивший его пять лет назад спектакль «Как я съел собаку», уже показанный в Киеве во время фестиваля «Мистецьке Березілля». Потому что «Как я съел собаку» устареть и надоесть истинным театралам не может.
Ибо не могут надоесть щемящие воспоминания о детстве и юности, даже если не все в вашей жизни было праздничным и радостным. Гришковец один на один со зрителем рассказывает о пережитом с такой удивительной искренностью, с такой проникновенностью, что на его спектакле невольно начинаешь погружаться в сладко-терпкие воспоминания и о своем навсегда ушедшем прошлом. Прошлом, которого никогда не вернуть.
Сыграв в самом конце прошлого века свою «Собаку», Евгений Гришковец, которого до этого знали как талантливого провинциала из Сибири, молниеносно «завоевал» театральную Москву. «Золотая маска» и восторженные отзывы самых взыскательных критиков стали для актера заслуженной наградой за его удивительный спектакль, в котором он сам выступает и драматургом, и режиссером, и актером. Сегодня Гришковца знают не только «от Москвы до самых, до окраин». За несколько лет он покорил не только столичных снобов, но и видавших виды европейцев, сытое самодовольство которых, казалось бы, прошибить уже ничем невозможно. Гришковец растрогал и их, а заодно доказал, что Театр может быть занятием отнюдь не пустым и праздным, каким его делают пустые и праздные люди, а содержательным и полезным. И, что особенно важно, очень приятным.
Дабы понять, в чем же заключается магический секрет его искусства, которое не только учит мудро относиться к жизни, воспитывая в нас все более утрачиваемую человечность, но и врачует от всяких недобрых переживаний и мыслей, я решил взять у актера интервью. Однако Гришковец настолько искренен, настолько беззащитен и безыскусен в своих откровениях, что просить его об интервью как-то даже неловко. С ним хочется дружить, а не выведывать какие-то тайны из его жизни, чтобы потом сделать из этого сенсацию. «Давайте просто общаться», — ответил Женя на это мое нежелание его «интервьюировать» (слово то какое!). Я с радостью принял это предложение, и мы с ним просто поговорили о жизни и творчестве при включенном диктофоне.*
— Вы как-то сказали, что общение для Вас — тяжкий труд. Я вспомнил об этом, собираясь с вами беседовать, и был этим, признаюсь, немного смущен. Я ведь хотел вести с Вами задушевные разговоры, а получается, что только утомлю перед спектаклем... Какие темы для Вас являются если не табуированными, то тяжелыми и неприятными?
— Когда нужно четко высказывать свое мнение, особенно о каких-то конкретных вещах. Чаще всего это касается произведений искусства, особенно театра. Вот об этом я стараюсь не говорить. Также стараюсь не высказывать свое мнение о литературе, о музыке и так далее. Я вообще предпочитаю не высказывать мнение. У зрителя есть возможность смотреть мои спектакли и самостоятельно выстраивать свое суждение. А если я сам еще полезу со своими житейскими мнениями о чем-то, то это будет только мешать восприятию. Во время спектакля я не говорю о том, что мне что-то нравится или не нравится. Если я скажу, что вот это мне сильно не понравилось, или наоборот, очень понравилось, то сразу же появится зона отчуждения от тех людей, которые будут со мной не согласны. Этот принцип я переношу и в жизнь. Также я стараюсь не касаться тем, которые мною не пережиты и мало мне знакомы. Не то, что я чувствую некомпетентность, — просто в них есть неизвестные мне зоны.

— Испытываете ответственность перед зрителем?
— Ну, конечно. Ту самую ответственность, которая есть у меня перед самим собой как перед человеком, старающимся нешуточно обращаться с собственной судьбой и биографией. Ведь во время спектакля ни биологическая, ни биографическая моя жизнь не заканчивается, я остаюсь тем же человеком, я никуда не деваюсь. И как я могу безответственно проживать свою жизнь?

— Если общение — это тяжелый труд, то что тогда для Вас отдых?
— Видите, какая штука, у каждого человека есть дом, куда он приходит после работы. Дома может быть невыносимая обстановка, но, тем не менее, это его дом, а за его пределами он — на работе. У меня же все по-другому. Мой дом находится в Калининграде, а работаю я, в основном, в Москве или на гастролях. Поэтому месяц у меня представляет как бы сутки. В начале месяца я «просыпаюсь», собираюсь и еду куда-то со спектаклями. Рабочий день, то есть две недели, провожу в чужом городе, а потом приезжаю домой. И все это похоже на определенное время суток: с работы ты приходишь «заведенный», выливаешь какие-то эмоции на жену, потом затишье и чудесное время, и не хочется никуда уходить, не хочется просыпаться, не хочется идти на работу. Дома есть зоны отдыха. В работе же есть небольшие зоны радости — отдыха нет, это понятно... Очень много слушаю современную музыку и сейчас почти ничего не читаю.

— Театр отбирает время, которое можно было бы уделить жене, дочке?..
— Конечно, отбирает. А что делать? Если бы мне пришлось что-то объяснять жене, уговаривать ее, то это была бы ужасная, невыносимая ситуация. А у нас в семье существует определенная договоренность, что именно так сейчас выстраивается жизнь. Но если б я знал, что так же будет и через десять лет, я бы сразу от этого отказался и стал бы свою жизнь переделывать. Сейчас — момент, который ощущается как временный, момент становления какого-то уклада жизни. Как только я чувствую, что моя жизнь в таком виде начинает устанавливаться, я сразу делаю резкие движения, чтобы этого не было.

— Я как раз и хотел спросить: насколько Вы привязаны к тому, что дает вам судьба — к театру, к популярности? И насколько Вы боитесь, что это все может уйти, ведь в этой жизни все так зыбко...
— Нет, я не боюсь, что это все может уйти. Сам пик славы пройдет обязательно, и начнется нормальная профессиональная жизнь, в которой будет важна острота моих переживаний, а не острота популярности. Я займу свое место, и оно будет, я надеюсь, достойным. В этом смысле я ничего не боюсь. Я уже пережил момент, когда испытал некий страх от того, что становлюсь несвободен от своего персонажа. И я тут же написал пьесу, занялся сейчас созданием спектакля, в котором буду не один выходить на сцену, и, благодаря этому, удастся справиться с этим. И больше старым способом я делать спектаклей не буду. Хотя и «Как я съел собаку», и «ОдноврЕмЕнно» остаются для меня актуальными. Так что я в этом смысле ничего не опасаюсь. Разве что закрепления персонажа...
— Порабощения персонажем?
— Да. Потому что когда ты создаешь персонаж, то вы друг другу кажетесь свободными. Но стоит шагнуть «в персонаж» немного дальше, и ты обнаруживаешь его границы. Твои возможности безграничны, возможности же персонажа — ограничены. И если ты остаешься в персонаже, то начинаешь сужать рамки и суетиться внутри этих рамок. И таких печальных примеров сколько угодно, причем уже не только у самого человека есть эти границы: они переходят и в представление о нем.

— Когда пришли слава, деньги, что-то изменилось внутри Вас?
— Деньги, которые сейчас у меня появились, не такие большие как у рок-певцов или кинозвезд. Ну и, потом, я же не играю бесконечное количество спектаклей, Если бы я играл по десять-пятнадцать спектаклей в месяц, то заработал бы в два-три раза больше. Гораздо сильнее травмирует полное безденежье. И эту травму я и сейчас очень остро ощущаю, шрамы от нее пока не затянулись. Это унизительное и довольно жуткое состояние.

— Чехов говорил, что русский человек не любит жить, а любит вспоминать. Это определение очень подходит Вашему персонажу. А в жизни для Вас воспоминания так же важны?
— Нет. Воспоминания — это странный процесс, к тому же, очень приятный. А жизнь ведь не может состоять из одних приятных моментов. Моя память просто находится «в активе», это такой особый механизм существования. Поэтому в «Собаке» я не вспоминаю — все это есть всегда. А в «ОдноврЕмЕнно» — другая конструкция, это спектакль о том, что есть сейчас. И настоящее, как это не банально звучит, важнее воспоминаний. Сейчас, например, у меня нормальная ситуация, вроде бы — совершенно стабильная. Но радости — в перспективе — не так много, как в то время, когда были надежды, когда не было никакой уверенности, никаких подтверждений тому, что ты состоишься, что решится проблема денег. В ситуации ужасно неопределенных перспектив жизнь воспринималась острее. Я понимаю, что самые счастливые периоды в своей жизни я уже пережил, и отношусь к этому нормально. Как художник я был счастлив в 95–96 годах. Тогда страна переживала счастливое время, мне должно было исполниться тридцать, и была такая уверенность... Счастье было. И в детстве было такое счастье, какого сейчас уже не пережить. Что касается популярности, то мне уже не пережить того момента, когда она только пришла, когда вручали «Золотые маски»… Сейчас эта популярность просто является составляющей каждодневной жизни. Я уже не могу испытывать по этому поводу ни радости, ни каких-то других чувств.
Меня беспокоит сейчас только одно. То, что работа будет — это понятно. Но раньше я думал, что будет работа — будет и счастье. А сейчас я думаю: работать я буду, но буду ли я в этот момент счастлив? Вот самый главный жизненный момент. Безусловно, какая-то работа будет приносить радость, но радость и счастье — это несколько разные вещи.

— Существуют духовные сферы, в которых счастье длится вечно... Вы говорили о том, что чувствуете себя безграничным по сравнению с персонажами, которым очень тесно, неуютно в этом теле. Ваши герои могут быть хорошим пособием к изучению философии Востока, в основе которой лежит понимание того, что ты, будучи бессмертной душой, временно находишься в этом теле. В обыденной жизни вы так же остро чувствуете это свое отличие от плоти, в которую мы заточены?
— Да, конечно. Когда я смотрю в зеркало, то часто испытываю удивление: ну, неужели это я? Не может же быть, что это я и есть — во всяком случае, для других. Обо мне судят по тому, как я выгляжу, как я поступаю. Своим поступком я уже высказываю мнение, поэтому я крайне осторожен в том, что я делаю. В поступках наших всегда содержится мнение о мире, о других людях. Из-за этого я стараюсь быть осторожным и крайне внимательным. И ответственным. Поэтому я и говорю, что любое общение — это труд.

— Вы так осознанно съели собаку, когда служили на флоте, и так убедительно рассказываете о том, что делать это нехорошо, что я даже подумал: этот человек должен быть вегетарианцем.
— Нет, я не вегетарианец. Но сейчас я практически не ем мяса совсем. Месяца три назад я перестал есть мясо. Не из каких-то высших соображений — перестал есть, и все. Я обнаружил вкус фруктов, овощей, каких-то соусов. И раньше, когда пробуждался аппетит, я хотел супа, картошки, например. А сейчас я могу хотеть грушу. Вот так отчетливо хотеть грушу!..
— Может быть, эта тема для вас табуирована, но я все же спрошу: вы ощущаете присутствие Бога в мире?
— Да, да, я даже чувствую Его движение. Я не принадлежу к людям религиозным и не посещаю церковь. Хотя прихожу в храмы, бывая в других странах. Например, в Бельгии мне нравится приходить на мессы, во время которых звучит не латынь, а французский язык. Туда заходят пожилые люди, пастырь о чем-то говорит... Мне нравится там находиться. Это красиво, и совсем нет сусального золота, и никто тебе не говорит, как себя вести. Притом, я крещеный, у меня есть крестик — это моя внутренняя потребность быть вместе с предками. Когда я говорю, что чувствую движение Бога в мире, то это благодаря тем инструментам, тому мастерству, которые у меня есть. Они ведь являются только готовностью принять то, что ко мне приходит. Только готовностью. Быть готовым принять то, что к тебе приходит, — это мое определение мастерства.

— У вас очень возвышенное мышление — мало кто чувствует себя инструментом в руках Высшей Воли, большинство людей считают себя пупом Вселенной, чуть ли не демиургом, ее создающим. Вы похожи на счастливого человека — в чем оно, это счастье?
— Можно сильно влюбиться, а любовь — это стихия невыносимая — и при этом быть либо страшно несчастным, либо очень счастливым. Эту страсть ты получаешь вне зависимости от своего желания, от нее никуда не деться. И вот, можно ехать к человеку, которого ты любишь, и быть абсолютно несчастным, если тебя не ждут, и абсолютно счастливым, если тебя ждут. Точно так же в работе. Я буду делать спектакль с трепетом и счастьем, если знаю, что кому-то нужен, и буду абсолютно несчастным, если обнаружу, что меня не ждут.

Беседовал Вадим Дышкант

* Разговор этот состоялся во время предыдущего визита Евгения Гришковца в Киев. Вполне возможно, что какие-то обстоятельства жизни актера за это время изменились, что, в данном случае, несущественно. Ибо речь здесь идет преимущественно о том, что остается с человеком навсегда.

Все статьи номера