Колористический квадрат

СЕРГЕЙ МАСЛОБОЙЩИКОВ: «КИНО И ТЕАТР — ЭТО ДВЕ ПОЛОВИНКИ МОЕГО «Я»

Мы идем по залитому ярким солнцем Крещатику в поисках тихого места, где можно было бы спокойно посидеть и поговорить. Оказывается, в центре города это не так просто. Вокруг несметное количество народа веселится, все пьют пиво, гремит музыка. Киев отмечает новый праздник — День Европы. Мой собеседник — режиссер и художник Сергей Маслобойщиков — недавно приехал из этой самой Европы. Точнее, из Будапешта, где кроме всего прочего, стал свидетелем другого праздника — «открытия границы», когда Венгрия официально влилась в европейскую семью. С сожалением констатируем, что на нашей улице такой праздник состоится не скоро. Между прочим, интересуюсь, как мой собеседник относится к новому облику центра Киева, ко всем этим памятникам, новостроям и «метроградам». Помолчав, он говорит: «Не знаю, я иногда чувствую себя чужим в этом городе, хотя, в принципе, мне нравится, когда вокруг что-то меняется». Наконец, находим в Пассаже уютное кафе, садимся за столик и начинаем разговор о театральных делах.

— Сергей, еще раз приветствую Вас, как говорится, на родной земле. Чем Вы занимались в Венгрии?
— Я ставил шекспировский «Сон в летнюю ночь» в Новом театре в Будапеште. Премьера — в замке города Дюла, после чего я возвращаю спектакль в Будапешт, на сцену Нового театра. В этом проекте я выступаю не только как режиссер, но и как художник.

— Это ведь не первая Ваша работа в Венгрии?
— Да, я поставил в этом же театре «Мещанина во дворянстве» Мольера. Спектакль идет уже целый год на аншлагах. А еще раньше, в 2001 году, была «Кармен» в «Мадьярсинхазе». Кроме того, как художник я поставил Венгрии семь спектаклей. Сейчас в качестве художника-сценографа я работаю только в тех спектаклях, которые сам ставлю. А всего, как художник, я учавствовал в создании около тридцати спектаклей.

— В чем, по-Вашему, основное отличие в условиях работы там и здесь? Об оплате труда говорить не будем, это и так понятно.
— Главное отличие — в организации труда. Весь процесс создания спектакля очень четко организован, о переносе премьеры не может быть и речи, все точно рассчитано, слаженно. Правда, свои трудности тоже есть. Например, новое правительство ощутимо срезало ассигнования на театр. Тем не менее, традиция хорошо отлаженного театрального механизма действует. Это не может не нравиться. Да и отношения между людьми там уважительнее.

— Языковый барьер не мешает Вам в работе с актерами?
— Наоборот, так даже интереснее. Я поймал себя на том, что легче различаешь фальшь, когда актер играет на иностранном языке. Можно больше сосредоточиться на интонации, ведь текст ты и так хорошо знаешь. В конце концов, текст — это всего лишь информация. Конечно, у меня есть  замечательный переводчик, да и сам я уже начинаю немного ориентироваться в языке.

— Вам легче работать как режиссеру и сценографу в одном лице?
— Для меня это органичнее. И хотя я работаю с художником по костюмам, все равно какие-то концептуальные вещи остаются моими. Кстати, в спектакле «Кармен» я был не только режиссером и автором сценографии, но также автором пьесы и художником по костюмам. Но это было очень тяжело, в первую очередь — из-за жестких временных рамок.

— И все же, в тех случаях, когда Вы были только художником, с кем из режиссеров Вам лучше всего работалось?
— Я прекратил работать с другими режиссерами. И не потому, что они мне нравились или не нравились. Просто у меня сейчас другие задачи. Я больше не рассматриваю себя отдельно — как художника. Мне это уже не интересно. Мне интересно работать в комплексе.

— А бывало раньше так, что Ваше — как сценографа — видение спектакля не совпадало с концепцией режиссера, с которым Вы в тот момент работали?
— Конечно. Иногда это даже хорошо. Художнику вовсе не обязательно видеть проект спектакля глазами режиссера. Некая дистанция во взглядах обогащает спектакль, придает ему дополнительный объем. Даже сейчас, когда я «сам у себя художник», я пытаюсь смотреть на тему спектакля не так, как она выглядит в моем режиссерском воображении. И это всегда идет на пользу.

— Свой первый спектакль помните?
— Моя первая работа — «Сон в летнюю ночь» в театре Виталия Малахова. Было это давно, еще 1980 году. Кстати, тогда мы и познакомились с моей будущей женой, актрисой Аллой Сергийко. Она и сейчас работает с Малаховым, в театре на Подоле. А у спектакля получилась долгая и счастливая судьба. Малахов возил его по всему миру, учавствовал даже в знаменитом Эдинбургском театральном фестивале. И хотя в прошлом году этот спектакль официально сняли с репертуара, он все равно время от времени «оживает».

— Сергей, Вы ученик Даниила Лидера, великого художника театра. Вы сняли о нем прекрасный фильм, написали статью, в которой очень трогательно о нем вспоминаете. А что самое главное Вам завещал Учитель?
— Собственно говоря, я был не прямым его учеником, а, скорее, «приблудным». Я ведь учился на графическом факультете художественного института. И меня всегда интересовало то, что происходит у него в мастерской, тянуло к нему. А главное, что он завещал нам — это отношение к профессии. И еще — неразделимость человеческого и творческого начала в художнике. Совершенствование в профессии всегда должно сопровождаться нравственным совершенствованием. Это очень важно.

— На вашем факультете ведь не учили специально на театрального художника?
— Из нас готовили художников — графиков широкого профиля. Но я всегда знал, что буду заниматься и театром, и кино, и всем, чем я сейчас занимаюсь. Получив диплом художника-графика, я работал художником в театре, затем окончил Высшие сценарные и режиссерские курсы в Москве и стал кинорежиссером. А уже потом занялся театральной режиссурой. Такой вот витиеватый у меня жизненный путь…

— Кстати, как кинорежиссер Вы дважды обращались к творчеству Франца Кафки, а в театре — ни разу. Желания поставить его на сцене не возникало?
— Насколько я знаю, Кафка был популярен в театре в послевоенные годы, потом был всплеск интереса к нему в 60-е годы, особенно в Америке. Что же касается современного театра, то, мне кажется, сейчас запросы публики таковы, что она инстинктивно отворачивается от депрессивных состояний, самоанализа, вообще от какой бы то ни было рефлексии. Никому не хочется особенно копаться в себе. Хочется больше эмоций, переживаний, но не связанных с депрессией. Хотя, в принципе, можно было бы поставить Кафку и таким образом. Не знаю, серьезно я еще над этим не думал. И хотя в одном из венгерских театров мне предложили поставить любой спектакль по моему выбору, то есть выдали своеобразный «карт-бланш», могу сказать, что это будет точно не Кафка.
— Настроения публики, о которых Вы говорите, — общемировая тенденция?
— Думаю, что да. Вкусы публики со временем меняются. Это видно невооруженным глазом. Это не значит, что нужно идти у них на поводу, но считаться с этим приходится.

— А как же грандиозный успех российского телесериала «Идиот», который посмотрели 75 миллионов зрителей? Не значит ли это, что публика опять готова повернуться лицом к серьезным темам, к классике?
— Не забывайте, что в этом случае зрители получают облегченную модель произведения. Это как зайти в большой красивый дворец не с парадного входа, а со стороны туалета. Заходишь, вроде бы, туда же, но — не то…

— Вас часто можно встретить на премьерах, гастрольных спектаклях, кинопросмотрах, Вы активно интересуетесь всем, что происходит в мире искусства. Далеко не обо всех Ваших коллегах можно сказать такое…
— На самом деле, очень важно не замыкаться в себе. Когда-то я видел такую карикатуру: художник сидит в мастерской, в которой висит лампочка, загаженная мухами. А вокруг огромное количество холстов, на которых изображена эта лампочка. Всегда существует реальная опасность превратиться в такого персонажа.

— Как бы Вы охарактеризовали театральную ситуацию в Киеве? Есть ли спектакли, которые Вам нравятся?
— Конечно, есть вещи, которые мне нравятся. Например, «Дядя Ваня» в постановке Виталия Малахова в театре на Подоле, отдельные спектакли Жолдака, Богомазова, Моисеева… Что-то, безусловно, происходит. Но в целом, у нас в театре существует некая сонная инерция, и нет инерции деятельной, в отличие, скажем, от венгерской театральной ситуации. Там все актеры стабильно играют в год четыре новых спектакля, они много и разнообразно работают. Пусть иногда это происходит на уровне халтуры, но безработицы в театре нет. Там нужно что-то делать. Нельзя лежать на диване и ждать, что через год–два тебя, наконец, позовут. Там нужно постоянно работать, и возможности такие есть. У нас же такая возможность существует у ограниченного круга людей. И активизировать эту ситуацию очень трудно.

— А Вам не поступали предложения поставить спектакль в Киеве?
— Я уже несколько лет веду переговоры с Театром русской драмы имени Леси Украинки и с Театром имени Ивана Франко, но то у нас не совпадает расписание в связи с моей занятостью в кино, то работа за границей начинается… И это пока не получается. Обидно, потому что мне хотелось бы сделать что-то здесь. На самом деле, все упирается в нашу нестабильность и нечеткость планов. Там я могу планировать: заранее известны четкие сроки работы, сдачи спектакля. А здесь я нахожусь в каком-то абсолютно подвешенном состоянии. Все сроки размыты, планировать ничего нельзя. Возможно, существуют еще какие-то причины того, что я не могу подступиться к конкретному делу у себя на Родине. Пока все это выглядит просто как неразбериха.

— А хотя бы увидеть то, что Вы делаете в Венгрии, мы сможем?
— По крайней мере, мне бы этого очень хотелось. Знаю, что Сергей Проскурня, известный театральный продюсер, ведет переговоры с будапештским театром о приезде в Киев на театральный фестиваль. 

— Почти все Ваши работы так или иначе связаны с классикой: Шекспир, Ибсен, Мольер.… А как Вы относитесь к авангардному театру?
— Мне интересен театр в самых разных его проявлениях. Какой бы он ни был по форме, главное, что бы он был живой и искренний. Не люблю позу и умозрительные конструкции. Мне не нравится, когда говорят, что, мол, это — настоящий театр, а это — нет. Прелесть театра в том, что он может быть очень разным.

— В отличие от кинематографа, где фильмы хранятся десятилетиями, театр — искусство сиюминутное. Оно существует, пока живет спектакль, а затем становится историей. Такая эфемерность театра никогда Вас не смущала?
— Нет. Для меня кино и театр — два разных вида искусства, которые наполняются одной и той же жизнью, но с разными оттенками. Масса вещей, которые возможны в театре, невозможны в кино, и наоборот. Я никогда не противопоставляю эти два вида искусства. Это — как две половинки моего «Я», которые, если на то пошло, и побуждают меня жить.

Беседовал Аркадий ШУХМАН

Все статьи номера