Роман с...

Александр Бондаренко — ярый противник режиссеров-карабасов

Истинный поклонник всегда мечтает увидеть своего кумира не только в гриме, в свете софитов. Не только вручить ему цветы на поклоне после спектакля. Настоящий фанат хочет еще и кое-что получить. Автограф, например, а если повезет, то и ответ на животрепещущий вопрос о личной жизни артиста.
Дебютантке «Контрамарки» Анастасии Фурсе повезло. Ее любимый артист согласился на целое «взрослое» интервью. Может кому-нибудь покажется, что вопросы по-детски наивны, но не судите строго, ведь простые вопросы очень часто заставляют серьезно задуматься над ответом.
— Для начала традиционный вопрос: как вы стали актером?
— У меня все в семье были техники. Папа ремонтировал разные машины, станки — большой мастер был. И меня пытался приобщить к этому делу. Но чем больше он приобщал, тем больше я от этого отгораживался. И папа понял, что техником я не стану.
А актерство — мечта с детства. Я очень любил стихи. А еще Господь Бог дал голос, и мои родители во мне это культивировали — отдали в хор, где я стал солистом. Я играл на всевозможных инструментах — на скрипке, на трубе. Так что надо отдать должное моим родителям: это их заслуга, это они меня направили в нужное русло. Но в какой-то момент абсолютно все, что касается творчества, мне надоело, и я решил стать спортсменом. Моим тренером был Петр Иванович Галев и я все время посвящал штанге, бесконечно тренировался. Но искусство взяло верх над спортом. Я понял, что штангой могу заниматься, пока молодой. А потом повзрослею, спину начну срывать, здоровье будет подводить, и уже будет не до спорта.
— Как Вы пришли в театр имени Леси Украинки?
— Когда я учился (это было очень давно), нам необходимо было по окончании института подписывать распределение. Наш дипломный спектакль «путешествовал» по бывшему Советскому Союзу, и нас смотрели режиссеры из разных городов. Это сейчас наш институт никуда не ездит. А тогда меня приглашали в театры Тбилиси, Ровно, Львова, в Театр имени Леси Украинки и в Театр имени Франко. Я выбрал Франко и ушел служить в армию. Служил на границе. Как-то приехал в отпуск в Киев, и возле Театра Леси Украинки встретил Николая Николаевича Рушковского, который шел с директором театра. Рушковский сказал: «Это очень хороший парень, неплохо бы взять его в театр», а директор тут же спросил у меня: «Вы не хотели бы у нас поработать?»
— И Вы вот так сразу согласились?
— В Украинской драме мне никакой работы не предлагали, а в Русскую драму я пришел сразу на большую роль в спектакль «ОБЭЖ», который ставила мой педагог Ирина Александровна Молостова, был назначен на одну роль с Валерием Бессарабом. Для меня это было очень почетно и ответственно. Молостова, выдающийся режиссер и замечательный человек, мне сказала: «Каждому артисту дается шанс. Я тебе даю большую хорошую роль. Как ты себя зарекомендуешь, так ты дальше и пойдет. Получится — «зеленая» дорога, не получится — все, конец. Давай, вперед!!!»
Название спектакля расшифровывается, как «Общество белградских эмансипированных женщин», и в нем были заняты в основном женщины. Когда я на первой репетиции вышел на сцену, мне стало страшно — двадцать женщин за тобой наблюдают и оценивают — кто это? что это? А после репетиции они начали мне аплодировать, и тогда я понял, что победил…
— У Вас есть роль-мечта?
— Нет, не мечтаю. К каждой роли, даже очень маленькой, я отношусь очень серьезно. Я знаю, что это моя работа, и ее я должен выполнять качественно. Каждая новая роль для меня — какое-то открытие. По крайней мере, я всегда пытаюсь найти в любой что-то интересное, неординарное, никогда не подхожу к персонажу на уровне текста. Всегда иду от обратного, чтобы было интересно мне, и в конечном итоге зрителю.
— Вы играете каждый спектакль как первый, или все-таки вырабатывается какая-то техника?
— Не могу сказать, что как первый. Каждый спектакль играется по-новому. Есть любимые, есть и нелюбимые. Есть роли, которые заставляют не спать накануне всю ночь. Я никогда не выхожу на сцену с мыслью «как бы быстрее отыграть и свалить», грубо говоря. Отношусь очень ответственно к любому спектаклю.
— Помните ли Вы свои ощущения после первой премьеры?
— Первая премьера в театре — это очень страшно. Ты не понимаешь, куда идешь. Это сумасшедший зажим. Кажется, что за каждым твоим движением следят. Я премьеры вообще не очень люблю. Люблю десятый спектакль, когда ты уже понимаешь, что к чему. А премьера всегда проходит на нерве, на пике эмоционального состояния. Вот Анатолий Васильев умышленно пользовался этим и все свои знаменитые спектакли, которые получали гран-при на международных фестивалях, специально никогда не доводил до конца. Он держал исполнителя на ноте невысказанности. Как только актер на репетиции доходил до кульминации, Васильев говорил: «Стоп. Дальше не надо, следующую сцену давай». Каждый раз такой «сырой» спектакль игрался потом как премьерный, ведь когда артисты не знают досконально, что делать, у них такая собранность! Они выдают потрясающий уровень. Но, увы, именно так они больше сыграть не смогут…
Я не люблю первый спектакль — он играется на нервах, даже если играешь гениально, второй раз ты повторить так не сможешь, потому что это рождается сиюминутно. Я люблю отработанный, когда уже все «устаканилось», когда ты уже рассчитываешь и знаешь все. Но все равно каждый спектакль не похож на предыдущий…
— А что вы почувствовали, когда впервые себя увидели на экране?
— О ужас, ужас! Я до сих пор не могу на себя нормально смотреть. Но это комплекс всех артистов.
Первая моя серьезная работа в кино была на первом курсе. Мы снимались с Сережей Бойко. Не помню названия фильма, какие-то морские рассказы. Мы все поехали в Севастополь. Я очень ответственно подошел съемкам: выучил весь сценарий наизусть. За всех персонажей. Пришел на площадку, зная на зубок все. Режиссер завел меня в каюту и говорит: «Значит так, ты должен много курить, у тебя должны быть спички в руках, а потом ты даешь тянуть жребий». А этого в сценарии не было. Я помню, кто, что, куда и зачем. Этого же нет! И зачем это надо! Я готовил монологи!
Кино — это совсем другой жанр. Я его очень люблю, но там ты никогда не знаешь, что сыграл! Помню фильм «Цыганка Аза» режиссера Григория Кохана. Я пришел на съемочную площадку, говорю: «Григорий Романович, я вот так решил, вот у меня такое видение…» А он мне: «Добре, добре, ти це десь іншим разом зіграеш. А зараз сідай і дивись на мене. Камера. Мотор. Слідкуй за моїми пальцями. Потім, коли щолкну, опусти голову, тепер підніми голову и не блимай очима, дивись на мої пальці». А ведь когда не моргаешь, появляются слезы на глазах. И тут: «Все, знято!». Я подхожу и спрашиваю: «А что я сыграл?» — «Та ти дуже добре зіграв». Потом смотрю уже на монтаже в кино: в предыдущем эпизоде я сжег кузню своей возлюбленной, потому что она предала меня. Потом захожу в шинок. И она туда заходит, смотрит на меня, я — на нее. Переплетение, игра взглядов. Партнерши не было, я один снимался. А на экране на монтаже — мой взгляд, потом крупный план, слеза (там где я просто не моргал). Музыку режиссер там пустил, какой-то орган… Мой взгляд, ее взгляд, я опускаю глаза, она уходит… Я сижу в зале и думаю: «Как же это я гениально сыграл!» А я не знал в тот момент, что я вообще играю! Режиссер, — вот в чем его гениальность, да? — это все выстрил монтажно…
Кино — это жанр интересный, но ты никогда не понимаешь, что сыграл, пока готовым полностью его не посмотришь. Через какое-то время. В театре же понимаешь. От начала спектакля и до его конца ты проходишь весь путь своего персонажа, проживаешь его, и к финалу понимаешь, хорошо сыграл или не хорошо. И зритель тебя поддерживает — кричит тебе: «Браво, хорошо!» или «Плохо!»
— Сейчас многие актеры пробуют себя в режиссуре. Вы бы хотели поставить спектакль?
— Ты знаешь, это любопытная штука. В глобальном масштабе режиссером я еще себя не вижу. Но был у нас спектакль «Мошенники поневоле», созданный на основе самостоятельных работ. Наш художественный руководитель Михаил Юрьевич Резникович сказал труппе: «Что вы сидите? Вот я работал в Москве, и там очень известные артисты, когда были молодыми, не ждали у моря погоды. Рядом с ними были такие «киты», которых оттолкнуть, чтобы выйти на сцену, было невозможно. Они стали работать самостоятельно, и из их режиссерско-актерских проб вырастали замечательные спектакли». И вот, когда родилась эта идея, мы с женой, актрисой Надеждой Кондратовской, сделали чеховский рассказ «Лотерейный билет». Он понравился и Резниковичу, и всем, кто смотрел. Наша и еще несколько чеховских миниатюр, показанных нашими коллегами, вошли в «Мошенники».
— Режиссера и актеров могут связывать дружеские отношения?
— Да, конечно. Это лично мое мнение. Творчество не может рождаться на принципах Карабаса-Барабаса. Нельзя так, хоть тресни. Если актерское нутро противится, то хороший режиссер пойдет за актером. Или найдет такие лазейки, чтобы убедить артиста, что именно так надо сыграть, а не иначе, будто другого быть не может. Он должен заставить меня поверить, а без веры, без дружеских отношений этого быть не может. Спектакль без этого получится мертвый и долго не продержится. Я очень люблю работать с Виталием Малаховым. Он строит дружеские отношения. Когда мы ставили «Весь Шекспир за один вечер», в котором были заняты и заслуженные артисты, и студенты, он был другом и нам, артистам, и студентам. И если он видел, что студенты не дотягивают, он оставался с ними после репетиций, пытался их раскрутить.
Я ярый противник всех режиссеров, которые работают по системе Карабаса-Барабаса. Я за дружеские отношения, но не панибратские, конечно.
— Вы отказывались когда-нибудь от ролей?
— Нет. В театре вообще не принято отказываться. Отказываюсь от ролей в кино, потому что не успеваю по времени.
— Роли, которые Вы играете, влияют на Вашу жизнь?
— Влияют ли роли на мой характер и поведение? Нет, никогда. Это работа. Я пришел, надел маску, отыграл, снял. А если я играю убийцу, я что, должен убивать?! В жизни я обычный. Прихожу за 45 минут до спектакля, готовлюсь. Вообще-то готовлюсь я целый день, с самого утра думаю о роли, но не вживаюсь в образ.
— Если Вы играете в одном спектакле с женой, то обсуждаете его дома?
— Да, конечно, постоянно! Иногда даже доходит до творческого спора.
— Говорят, двум творческим личностям тяжело ужиться вместе?
— Нет, это неправда. Среди моих друзей-актеров у многих жены не имеют никакого отношения к искусству. Вот именно в этом случае начинаются разногласия в семье. Мы с женой работаем в одном театре, играем в одних спектаклях, и нам в этом очень повезло. Я очень люблю вечера, когда мы засиживаемся до поздней ночи, когда идет творческий спор… Кроме актерского, мы с Надеждой — дуэт вокальный. Есть программа, мы уже объездили полмира с концертами. Это же все очень интересно. И я благодарен Богу и судьбе, что именно так сложилась жизнь, а не иначе.
— Судьба выбирает Вас или Вы выбираете судьбу?
— Нет, судьба у каждого предопределена. Я человек верующий, и я верю в судьбу.

Беседовала Анастасия Фурса

Все статьи номера