Гримерка

Сергей Ковнир. Сюжет в басовом ключе

Есть люди, которых встречаешь почти каждый день, привыкаешь к ним, и уже не ждешь увидеть в них что-либо новое. Таким человеком казался мне до этого разговора Сергей Ковнир, выпускник вокального факультета Национальной Музыкальной академии, солист-стажер Национальной Оперы Украины. Видимо, меня дезориентировало его всегда ровное настроение, благополучная внешность.
А ведь парню из простой днепропетровской семьи пришлось приложить немало усилий и труда на пути к Национальной Опере.

— Родился я в Днепропетровске 26 лет назад, закончил 14-ю музыкальную школу по классу баяна и поступил в музыкальное училище имени Глинки в класс Николая Герасименко, — рассказывает Сергей. — Мой педагог стажировался в свое время в Ла Скала. Сейчас он ведущий солист Днепропетровской Оперы.
Еще до того, как начать говорить, я уже пытался петь украинские народные песни, но осознанная тяга к пению пришла намного позднее. На одном из последних уроков сольфеджио директор школы «выделил» меня из всех, потом отвел на прослушивание к моему будущему педагогу.
Но и в училище первые два года я не понимал, что делаю и где нахожусь. Да еще и отец подливал масла в огонь, мол, пением на жизнь не заработаешь. Но мне нравилось, что мной занимаются индивидуально, значит, я чего-то стою. Между прочим (улыбается), до музыкального училища успел закончить ПТУ как газоэлектросварщик.
— Mожешь ли сейчас чего сварить?
— Да нет, все забыл (отмахивается).
Его конкурсная страда началась на втором курсе училища — Сергей стал победителем на Всеукраинском конкурсе вокалистов имени Платона Майбороды в Запорожье. И было ему тогда 19 лет. Затем был радиоконкурс, где членами жюри были радиослушатели. На четвертом курсе он участвовал в конкурсе вокалистов в Ялте.

— Это были очень приятные дни. Море, прекрасная погода, чистый воздух — все это способствовало тому, что голос звучал прекрасно. В итоге — вторая премия. Я тогда был совсем без комплексов и отправился к председателю жюри выяснять, почему не первая? Мне объяснили, что для парня — лауреата первой премии — это последний конкурс, а у меня все впереди.
Думал я поступать в Одесскую консерваторию, затем потянуло в Москву. Даже была договоренность с Александром Ворошило, тогда заместителем директора Большого театра. Но судьбе было угодно, чтобы поезд опоздал на четыре часа. Встреча не состоялась. С тех пор Москву не люблю, она меня не приняла. В итоге приехал в Киев, пришел на прослушивание к Евгении Мирошниченко и ей понравился. Хотя она и оговорилась, что басов не ведет, все же взяла в свой класс, состоящий исключительно из девушек.
Был и курьез: общежития на время вступительных экзаменов мне не дали, и мы с товарищем пошли проситься на ночлег в детский сад (в Киеве никого не знали). И как ни удивительно, заведующая пошла нам навстречу, разрешила поселиться в соседнем пустующем здании. Там мы и жили в игровой комнате, а подушками нам служили игрушечные мишки и зайчики. Позже мы познакомились с женщиной-сторожем, узнали, что у нее проблемы в семье, и стали ее подкармливать, а она нам за это разрешала мыться из шланга и стирать.
В 2001 году участвовал в «обязательном» в консерваторской среде конкурсе «Новые имена». В следующем году — в конкурсе имени Лысенко, проходившем в Киеве. Моим аккомпаниатором была Марина Сагайдачная, так рано ушедшая от нас, и в третьем туре нам пришлось срочно менять программу. Это меня несколько выбило из колеи. В итоге получил третью премию.
Затем был конкурс в Санкт-Петербурге, шефом которого является Ирина Богачева, и жюри состоит сплошь из мэтров: Лейферкус, Соткилава, Писаренко. Оттуда я привез первую премию. Очень сильное впечатление произвел Петербург: прослушивания проходили в прекрасных залах консерватории имени Глазунова и оперной студии. Заключительный гала-концерт я пел в зале филармонии имени Шостаковича, том самом святом для музыкантов месте, где Чайковский последний раз поднялся на сцену, чтобы дирижировать на премьере своей Шестой симфонии. Я испытывал священный трепет. Бросалось в глаза, что все окружающее на порядок выше нашего украинского уровня.
— Раз уж ты говоришь о конкурсах, давай доведем эту тему до конца…
— На следующий год, на четвертом
 курсе, поехал на Конкурс конкурсов имени Собинова в Саратов. К участию допускались только десять лауреатов престижных конкурсов после рассмотрения их дипломов. Если верить «коридорной кафедре», я шел на первую премию, но в дальнейшем узнал, что мне «светит» лишь диплом. Правда, был вызов в кабинет директора и предложение работы в Саратовском Оперном театре. После недолгого размышления я отказался. Саратовский театр с Национальной Оперой Украины не сравнить.
— Квартиру предлагали?
— Предлагали, но с последующим выкупом. На четвертом курсе я пел в 2004 году в Киеве на Первом Международном конкурсе вокалистов имени Бориса Гмыри. Конкурс знаменателен для меня тем, что я познакомился с председателем жюри, моим кумиром Анатолием Кочергой, который до этого был для меня кем-то недосягаемым. Он явно мной заинтересовался. В следующий свой приезд он даже произнес фразу: «Ты единственный певец на Украине, похожий на меня».
— Вы, правда, и внешне чем-то похожи, да и оба басы…
— Может быть. Мне до него еще очень и очень далеко, и дай Бог мне достичь хоть половины его славы. Но он занимался со мной, дал много дельных советов, приглашал к себе домой.
На третьем туре случился неприятный казус — я забыл слова в вокальном цикле Свиридова на слова Роберта Бернса. Причем забыл капитально, и растерянно обернулся к концертмейстеру. Вывела из оцепенения фраза Кочерги, брошенная им из зала: «Сережа, давай соберись!» Публика зааплодировала, и я вышел из ступора. Любой конкурс — это всегда нервное колоссальное напряжение и ожидание сюрпризов в любой момент. Я знаю, что многие мои коллеги из суеверия или по другим причинам не слушают друг друга, а мне интересно, я всех слушаю, да это и неплохая школа.
— Кто, кроме Кочерги, твои кумиры?
— Недавно открыл для себя молодого болгарского баса Орлина Анастасова (он в 25 лет дебютировал в Ла Скала). Какой артист! Голос его — высокий бас, даже бас-баритон. Владеет он им безупречно. В «Набукко» Верди производит потрясающее впечатление!
— А что ты вынес из уроков Евгении Семеновны Мирошниченко?
— Она научила меня собирать звук и петь с участием головных резонаторов. Бас должен петь светло, как баритон. Эпоха тяжеловесных, стопудовых басов ушла в прошлое. Как мне сказал Кочерга: «Слышно, что ты бас, так зачем басить?»
У нас, к сожалению, мало уделяют внимания и в консерватории, и в театре музыке Баха, Моцарта, Беллини, Доницетти. А ведь на Западе это основа басового репертуара. Такой вывод я сделал, побывав на конкурсе Пласидо Доминго в Мадриде. Арии Верди пели я и еще один бас. Все остальные исполняли довердиевскую музыку. Там ценятся инструментальные, техничные голоса.
— Какие выводы еще сделал по возвращении из Мадрида?
— Многие, и, в основном, неутешительные. Например, чтобы поехать на любой конкурс и все оплатить, нужно отложить 2–3 моих театральных зарплаты. А вот на конкурс в Испании отбирали по записям, и организаторы все оплачивали, еще и платили по 70 евро суточных. Как было не поехать! Я спел там два тура, дальше не пошел. Но зато со мной беседовал и поздравлял сам Маэстро! Уверял, что в следующий приезд Гран При за мной, но заметил, что я неразговорчив. Почувствовал я себя некомфортно, не объяснять же ему, что я не знаю ни английского, ни испанского. А там все участники говорят на трех языках.
Вторая большая проблема — отсутствие импресарио. Я все ждал, что ко мне подойдут с предложением работы, но так и не дождался. И когда у нас в стране образуется институт театральных агентов — неизвестно.
— Как началась твоя театральная карьера?
— До Национальной Оперы я работал в Детском музыкальном театре. Там я был и Карабасом-Барабасом, и Змеем Мурханом. Правда, пел и Царя Салтана. Готовил партию короля Рене в «Иоланте» Чайковского. В 2003 году меня приняли в стажерскую группу Национальной Оперы. Это потому, что я — молодой бас, а наш не такой уж большой репертуар делится на репертуар молодых и старых. Тем не менее, я уже спел в «Аиде», «Риголетто», «Евгении Онегине», «Царской невесте», «Джоконде», «Турандот». Сейчас готовится премьера «Манон Леско» Пуччини. Там мне предложили на выбор одну из трех партий.
— Где еще выступаешь, кроме театра?
— Довольно много пою в концертах. Недавно в филармонии были поставлены шевченковские «Гайдамаки» на музыку Стеценко. Там я пел партию Дьяка. Ездил с концертами с оркестром народных инструментов по десяти областям Украины. Хочу выразить большую признательность Анне Васильевне Принц за организацию концертов лауреатов конкурса имени Гмыри. На недавнем филармоническом вечере пел дуэтом с Тарасом Штондой «Взяв бы я бандуру» и «Песню Тараса».
— Что еще есть в твоей жизни, кроме музыки?
— Я — заядлый футбольный болельщик, хожу на стадион, и болею, конечно, за «Днепр».
— Теперь уже в Киеве есть друзья и знакомые? в детских садах не ночуешь?
— Знакомых теперь много (cмеется). Киев полюбил всей душой. Чудесный город. Хотя вначале была сильная ностальгия по Днепропетровску. А вот жить действительно негде. Я, молодой солист театра, не в состоянии купить квартиру по нынешним ценам. Так что приглашаю господина Черновецкого на свой очередной спектакль, пусть обратит на меня внимание.

Беседовал Юрий РУЦИНСКИЙ

Все статьи номера