Роман с...

Боклан — брат чайки…

Интервью с ведущим актером Молодого театра Станиславом БОКЛАНОМ изначально планировалось как разговор о премьере спектакля «В моїм завершенні —початок мій…» по мотивам драмы Ф. Шиллера «Мария Стюарт», где он занят в одной из главных ролей.
А вышло… Впрочем, судите сами.

«Любите ли вы театр?»
— Это в смысле — «идите и умрите в нем»? Я еще жить хочу! Чем больше я узнаю театр и людей вообще, тем больше люблю животных. У меня поэтому и кошка в доме появилась.

— Как зовут?
— Дуня. Такая вредная! И хитрющая до ужаса! Зато общаться с ней гораздо приятнее, чем с некоторыми людьми на театре. Я люблю не театр как структуру, а его игровую стихию, все, что связано с игрой на сцене, — и не переношу игры за кулисами.

— Что такое актер?
— Я как-то попытался ответить себе на этот вопрос — и оставил эти попытки. Просто кроме своей профессии я больше ничего не умею, да и уметь не хочу. Я уже не смогу этим не заниматься! Я не смогу существовать без придуманного для себя театрального мира собственных фантазий.

— Мир фантазий лучше мира живого, реального?
— Я — человек сложный… И для меня, помимо профессии, очень важен мой дом, важны друзья, которые меня окружают, мои близкие… Иногда мне кажется, что если я еще не сошел с ума от этого «живого мира», то только потому, что я занимаюсь своей профессией, — не театром, а профессией, понимаешь? Если я не занимаюсь профессией, я нахожусь в депрессивном состоянии. И окружающие от этого страдают. Как знать, может быть, то, что я выхожу на сцену и произношу какие-то слова, есть спасение от безумия? Театр, конечно, тоже безумие, но это другое безумие… Когда я начинаю смотреть на окружающий меня мир незатуманенными сценой глазами, я ужасаюсь осознанием того, что я не люблю людей. Конкретного человека — да, а человечество в целом — нет. Подпускать к себе человеков — дело очень опасное! Потому что человеки — существа коварные. Человек вначале печется о себе, потом о своих близких, а уже потом иногда — или никогда — о других. Мне трудно представить, что кто-то работает в театре во имя того, чтобы у меня, Стаса Боклана, все было хорошо. И если у меня в театре сегодня есть пара-тройка людей, с которыми я бываю откровенен, абсолютно не думая о том, чем мне моя откровенность отзовется, то это уже хорошо.
Еще на театре меня чрезвычайно забавляют премьеры, особенно застолья! Все всех поздравили, толкнули речь, подошли к столу, через десять минут забыли, по какому поводу пили, и вот тут-то и начинается самое увлекательное!
…Ну, в общем, с любовью к театру разобрались, я надеюсь?

И о профессии…
— Я категорически не согласен с тем, что профессия артиста — это профессия девушек, стоящих на Большой Окружной. Хотя иногда это очень близко. Тебя выбирают, тебе готовы оплатить твое умение. И чем лучше ты умеешь, тем лучше платят. Но если говорить о нашей профессии применительно к жизни, то нормальный человек рано или поздно приходит к выводу, что для психического и физического здоровья этой профессией лучше не заниматься. Я ни в коей мере не отношу себя к людям, которые занимаются шаманством на театре: родилась реплика, не родилась… — но стопроцентная вера и ощущение единства актера и дыхания зала во мне присутствуют. Это и есть настоящая стихия игры, и часто она бывает вредна для здоровья. Я где-то прочел, что человек занимается творчеством тогда, когда хочет отогнать от себя Ангела-хранителя. Творец-то — один, и параллельное творение есть грех. Я не думаю, что Господу Богу моя профессия нравится. Так или иначе, человек творящий вступает в спор с Богом. И что за это нам всем будет, я не знаю. Но думаю, рано или поздно всем зачтется.
— Получается, недаром раньше актеров хоронили за кладбищенской оградой?
— Ох, недаром! Я иногда ловлю себя на том, что совершаю те или иные поступки с оглядкой. Не на людей с оглядкой, Боже избавь, а на что-то высшее. Повторюсь, люди — существа странные, и совершенный тобой плохой поступок часто воспринимается окружающими гораздо естественнее, чем хороший. Я когда-то давно написал виршик (тогда казалось, что хороший, сейчас — что ерунда): «Легко нажать курок — а как потом уснуть?»

— А дальше?
— Да не помню я! Вообще, то, что я пишу, нигде не записано и не опубликовано… Знаешь, если бы я хоть что-то понимал в профессии режиссера, то мог бы существовать автономно. Я могу не соглашаться с режиссером, спорить, не любить… Но он мне все равно нужен. Поэтому о режиссерах, как об усопших, — или хорошо, или никак. У меня за 22 года работы в театре было много режиссеров, с которыми мне было интересно работать. Иногда они видели во мне то, что я в себе даже предполагать не мог. Самое главное для меня — понять, чего от меня хочет режиссер. Скажите, куда мне по сцене ходить и чего вы от меня хотите! А там — на сколько меня хватит! Ведь главная проблема актера — в том, что, видя свой персонаж, всего спектакля он не видит да и видеть не может! Поэтому с режиссерским видением я не спорю никогда. Каждый должен заниматься своим делом. И если бы на театре каждый занимался своим делом, было бы гораздо интереснее работать. Актеры ведь как? — Они недовольны в двух случаях: когда не заняты в спектаклях («Как же так?!») — и когда заняты («Сколько можно?!»). Капризнее и безжалостнее созданий я не встречал!

— Сукины дети?
— Хуже! Меня в режиссерах поражает их бесконечная терпимость. Потому что я, например, на репетициях хочу задушить всех и сразу, начиная с первой читки. Режиссер читает пьесу — а чем в это время занимается актер? Да черт-те чем! Представлением собственного представления о себе. Я такое называю «синдромом купейного вагона». Это когда в купе случайно встречаются случайные люди. И придумывают себе то, что они не такие, какие есть на самом деле: ведут себя по-другому, матом не ругаются, вилку правильно держат. Мне это напоминает определенное существование на театре — давайте будем такими-то и такими-то! И как только ты оказываешься таким, какой ты есть, это просто поражает рядом стоящего: «У-у-у, ты какой… А я думал, ты интеллигентный человек…»
Еще «умиляет» меня, когда на спектакли и после них приходят эти… умные люди-критики, которые знают, как и что играть, переписываются со всеми авторами, в том числе и с покойными, и начинают тебя учить. Садятся, нога на ногу, сопля за щеку — и важно так кивают: «Нет, ну что вы, это не так. И это не так… А это — ну, просто совсем никак!» Блин, выйди и сыграй! Или займись своей прямой обязанностью — профессиональным разбором и анализом спектакля. Для чего-то же его режиссер поставил и актеры сыграли! Потом начинается паломничество в гримерки: «Вы меня поразили своей игрой! Я вот уже пятнадцать минут, как пораженная!» И так ее, лапушку мою «пораженную», чем-нибудь треснуть хочется!.. Слегонца… Мне раньше казалось, что в моей жизни когда-нибудь наступит период, когда перестанешь, наконец, доказывать, что ты не верблюд… Да никогда он не наступит!

Из незаписанного и неопубликованного…
— Когда меня не станет, на занавесе этого театра обязательно появится изображение боклана — брата МХАТовской чайки...

— Между прочим, птицы хищной и вредной…
— Да, я вредный и очень нетерпимый человек! Я очень жесткий в работе! Я ненавижу художественную самодеятельность на сцене — в любом, даже самом прекрасном виде. Я занимаюсь профессией. И эта профессия требует определенного умения. Пусть это будет мастеровитость, приближенная к способностям, но пусть будет хотя бы это! Чаще всего и этого нет! Как только я ощущаю рядом с собой художественную самодеятельность, мой организм прекращает что-либо придумывать и сочинять. Я моментально закрываюсь и становлюсь настолько неприятным человеком, что от этого страдают все. И я ничего не могу с собой поделать… Становлюсь злым, капризным… Но только потому, что понимаю — эта работа в никуда, в пустоту!.. За столько лет в театре я могу отличить, когда человеку не дается сию минуту, когда он просто не может «въехать», — и когда ему это не дано вообще. Я говорю сейчас не о конкретном человеке, а о профессионале, актере. Потому что по-человечески мне такого артиста от художественной самодеятельности всегда жаль... Может быть, он в чем-то другом был бы потрясающим! Может, он гайки талантливо закручивал бы, носки вязал… Я — за жуткий диктат при отборе актеров в театр: даже если я сам и попаду в разряд жертв — сентиментальности, доброты к человеку (дескать, пусть играет, потому что он хороший) я не приемлю.

— Хороший человек — не профессия?
— Хороший человек — не профессия! Но! Хороший человек — это хорошо! С ним хорошо в застольях, в дружбе. Я готов относиться к профессии, как к электронике для космоса; если ты не умеешь работать на уровне атомной частицы — уходи!
— Стас, но ведь так работают единицы…
— И слава Богу! Я, засыпая, невольно восстанавливаю в мозгах кинопленку прожитого дня — тут сподличал, тут не надо было так, там надо было быть добрее, терпимее… Говоришь себе: с завтрашнего дня все будет по-другому… Но поскольку химические элементы моего организма всегда срабатывают одинаково, то я все равно поступаю так, как вчера. Сознание включается уже потом. А сперва идет реакция. Всю жизнь мне говорят, что надо бы наоборот. И всю жизнь я пытаюсь с собой бороться. И всегда безрезультатно. На сцене — то же самое… Я сначала делаю роль, а потом уже думаю, что я там такого сделал. Хотя, может, я и вру… Ну, точно вру! Я же почти математически просчитываю даже интонацию, с которой произношу фразу! Может, это потому, что во мне больше от Сальери, чем от Моцарта?
Меня очень смешит моя актерская категория: «ведущий мастер сцены»… Я — ведомый! Я никого никуда не веду! Я просто работаю. Думают, что работаю хорошо, — и это меня слегка успокаивает. Почему я с юмором отношусь к хвалебным статьям о себе? Потому что мне кажется, что кто-то придумывает себе то, чего нет на самом деле. Мне трудно представить, чтобы кто-то о слесаре-сантехнике написал: «Он так талантливо поменял прокладку в сливном сифоне, как никто до него этого не делал!» Делал! Честное слово, делал! Когда обо мне пишут что-то хорошее, это меня настораживает, пугает даже… Потому что вся моя жизнь на театре — это дуракаваляние и хулиганство. И если вдруг возникают какие-то грамоты «за внесок в мистецтво», я тихо недоумеваю: какой «внесок»?! — Я хожу на работу, мне нравится моя работа. Она отнимает колоссальное количество моего здоровья, постоянно происходит трение души и суеты, меня это раздражает, я начинаю злиться, а окружающие — прятаться от меня по углам… Черт его знает, может, все-таки дело не в окружающих, а во мне? Может, я чего-то не понимаю? Мне плохо оттого, что я замечаю человеческую тупость, подлость… Я страшно завидую людям, которые этого не замечают. Хотя самому мне трудно отнести себя к умным, не тупым и талантливым… Это не самоуничижение — просто я так чувствую.
Я играю на сцене только то, что чувствую, то, что есть во мне. И не имеет значения, чеховский это персонаж, или герой Достоевского. Я ни разу не видел записей спектаклей, в которых играю, и это большое счастье, а то сошел бы с ума. Сразу! Я не могу смотреть на себя по телевидению — мне все время кажется, что я кого-то обманываю… Просто есть что-то в каждом из нас невысказанное, непрожитое, несбывшееся… Моя профессия позволяет мне сказать о своем невысказанном — и я говорю. О любви, о ненависти, счастье, дружбе… И если то, что во мне есть, кому-то интересно, — это хорошо. А во мне столько всего! И стопроцентно — плохого больше, чем хорошего!

О страхе — и не только…
— На театре не могут все актеры быть главными. Но я чувствую, как масса ролей проходит мимо меня, как мои способности и то, что во мне есть, потребляемы от случая к случаю. До сих пор мне предлагают те роли, которые я уже играл. Уйди я из театра, театр от этого не пострадает. Конечно, возникнут «временные неудобства», связанные с вводами в спектакли… С другой стороны, я мог бы себя предлагать… Но я не приду и не предложу. Поскольку все мы существуем в системе, где вышестоящий начальник всегда прав, то вначале я начинаю бузить, потом я себе говорю: тебе что, больше всех надо? Потом перестаю бузить, но переношу негативную энергию на других людей. Ужас… Я иногда жалею, что мы не вытачиваем деталей, — вот если бы можно было выточить деталь, взять штангенциркуль, принести начальнику и сказать: проверяйте!

— Ты не боишься, что штангенциркуль определит брак?
— Это в смысле — роль завалить? Нет, не боюсь! Я же не Господь Бог… И совершенства от меня ждать грешно. Провал — так провал. Я давно перестал этого бояться. Я боюсь потерять — это другое дело! Боюсь потерять тех людей, которых люблю, боюсь момента потери, которая не восстанавливается… Мне хочется, чтобы люди, которых я люблю, всегда были рядом… Мне становится не по себе, когда я вижу калек, я все время думаю: как же жить в этом мире, если с тобой что-нибудь произойдет, и как же потом общаться с людьми, которые считают себя умнее, лучше, талантливее? И всегда пугаюсь любого увечья, которое может лишить профессии. Еще фильмов ужасов боюсь — правда-правда, я пугаюсь, страшно…

И о любви…
— Я понял, что я неординарная личность, прочитав в одной умной книжке о том, что талантливый человек всегда ленив. Одержимость — удел не очень умных людей, это несколько иная форма заболевания. А вот талантливый человек ленив от природы. И я понял, что я офигенно гениален, — и сразу себя за это полюбил! Я настолько ленив, что счастье для меня — это лежать у телевизора, слева книга, справа газета с глупыми кроссвордами… Я очень люблю именно глупые кроссворды, порт какой-то там страны на северном юге Азии меня сразу раздражает — чувствуешь себя дурак дураком… А вот, например, сельскохозяйственное орудие — пишем: лопата… Подходит! И сразу ты умный!
Еще очень люблю смотреть кино. Я настолько увлекаюсь, что верю во все происходящее, иногда до слез. Это, наверное, из детства. У меня детство деревенское было, босоногое, бабушка с лозинкой гоняла меня от пруда… И фантазии, которые рождались в детстве, тот самый параллельный, придуманный мир, о котором мы сейчас говорим, наверное, как-то повлияли на выбор профессии. В семье никто никогда не думал, что дети станут артистами — и старший сын, и младший… Но я думаю, что родителям за нас с братом не стыдно. Бывает же масса примеров, когда родителям стыдно за детей, и, когда, опустив глаза, папа-мама думают: «Ну, ладно, так случилось. Надо ж нашему чаду как-то деньги зарабатывать…»

— А кино тебя любит?
— Да как-то не очень. Мне один режиссер сказал: «Вы не похожи ни на милиционера, ни на бандита. У вас будут серьезные проблемы с кинематографом». И я, наступив на шлейф прожитых лет, сказал себе: «Стас, без персонального приглашения режиссера тебе в кино делать нечего». Я уже не в том возрасте, чтобы стоять на обочине Окружной: достанется клиент, не достанется, может, еще постоять... Перестоишь, простынешь, насморк, чего доброго, схватишь…
Я очень завидую россиянам — у них такой кинобум! И как же унижает, когда они о наших актерах плохо говорят… Как о каком-то мусоре! Знаешь, есть город, есть окраина и есть свалка. Россияне к нам относятся, как к городской свалке. Им плевать, какие мы есть на самом деле, и, между прочим, с ними солидарны и наши люди, так называемые украинские продюсеры, знающие нам цену и сдающие нас же за копейки! Когда ты все это видишь, тогда и сочиняешь параллельный мир. И на два-три часа времени спектакля ты становишься собой, независимо от персонажа, которого ты играешь. Возникает чувство духовной свободы, и это ощущение независимости — непередаваемое счастье! С тобой никто ничего в этот момент не может сделать! Это уже потом, после спектакля или в антракте, прибежит недовольный режиссер. Или не прибежит…
…Знаешь, я еще очень люблю свой Город, в котором я живу, город действительно театральный, хотя бы по количеству театров, в нем существующих. И мне очень обидно, что этот город не имеет в День Театра праздника. Есть только ощущение странного, непонятного мероприятия под названием «Киевская Пектораль». Такое впечатление, что кто-то… нагадил так, что люди боятся приблизиться друг к другу. Поэтому стараешься, «як та скажена собака», круг десятикилометровый дать и обойти все это. Не знаю…

— А что ты хочешь еще сыграть, ты знаешь?
— Есть одна пьеса… Я ее даже переводил на украинский язык — «Царствие земное» Теннесси Уильямса, там всего три героя — белый человек, его сводный брат-негр и женщина легкого поведения, с которой умирающий белый брат приезжает в затопляемую усадьбу. Ну, а дальше уже начинается жизнь и история…

— Если бы тебя услышали, что бы ты хотел сказать коварным существам-человекам?
— Я хотел бы, чтобы люди меня… не доставали… Оставили в покое. И воспринимали таким, какой я есть. Без стереотипов. Я хотел бы, чтобы актеры перестали себя делить на таланты и поклонников, и стали бы передаточным звеном. — Вы передаточное звено? — Да, я передаточное. — Вам передали — передайте и вы… Оно потом все равно вернется, и судьба тебе скажет: «Ты передал правильно». Или спросит… По дням, по секундам за каждый свой шаг ты отчитаешься. Я верю в то, что есть сила, которая нас пытается вразумить и наставить. А мы все норовим… Все как-то норовим…

Беседовала Валентина КАЙСТРО

Все статьи номера