Роман с...

Людмила Погорелова: «От своей профессии я получаю сумасшедшее удовольствие»

Людмила Погорелова, кроме того, что она хорошая актриса и замечательный собеседник, интересна еще и тем фактом своей биографии, что более пятнадцати лет назад оставила Русскую драму, один из самых приметных отечественных театральных коллективов, и укатила к Виктюку в Москву. Конечно, сейчас, когда существует Театр Романа Виктюка, популярный у публики, имеющий собственное помещение, материально поддерживаемый властями, актрисе можно позавидовать — далеко не каждому выпускнику Киевского театрального института улыбнется счастье работать с известным режиссером в претендующей на статус театральной Мекки Москве. Но тогда, в начале девяностых, у Виктюка и его актеров не было помещения, не было никакой стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Было лишь желание иметь свой театр.
Впрочем, о «бегстве» из Киева и о работе в Москве мы заговорили с актрисой после ностальгического путешествия в пору ее детства.

«Я с детства знала, что буду актрисой,
но при этом стеснялась публики»
— Людмила, я понимаю, что Вас, наверное, замучили подобного рода вопросами, но все же рискну спросить: театр, которому Вы так самоотверженно служите, пришел в Вашу жизнь будто бы случайно, или это осознанный выбор?
— Стать актрисой я мечтала с пятого класса, что выражалось в коллекционировании фотографий артистов. Папа ездил по командировкам и отовсюду привозил фото известных актеров, которыми я пополняла специальный огромный альбом с бархатной обложкой. Вдобавок, у нас в доме выписывали — еще до моего рождения — журнал «Советский экран», который аккуратно складывали из года в год. И моя юность до самого окончания школы была тайной медитацией на эти журналы. Я пополняла свою коллекцию, вырезая из них фотографии артистов. Но никому не говорила о своем увлечении, ни в каких драмкружках не участвовала. Я тихо знала, что буду артисткой. При этом всегда стеснялась выступать на публике. Когда в школе надо было читать стихи, я, выходя на сцену, от ужаса всегда их забывала. Я никогда не лицедействовала, у меня не было этого в крови. Ну, разве что, переодевалась, мамины туфли надевала. Тем не менее, я точно знала, что приду туда, куда должна прийти, — в театр.

— То есть, речь, как я понимаю, идет о судьбе, о некой жизненной предопределенности?
— Да, это то, что абсолютно не зависит от человека. Вот оно так случилось, и я, человек, который всегда все анализирует, эту ситуацию никогда не анализировала. Я просто знала: будет именно так — хотя стеснялась об этом говорить. Первый человек, которому я открылась, была классная руководительница, которая вела украинский язык. Она меня так любила, что даже прощала незнание украинского языка, а в выпускном классе как бы благословила меня на эту профессию, сказав: «Девочка моя, иди и стань актрисой!». Что касается родителей, то они, мало того, что были далеки от театра, еще и не очень интересовались, чем я хочу заниматься.

— Как Вам удалось преодолеть эту робость, этот страх публичных выступлений?
— Страх я преодолевала весь первый курс. Писала на бумажке заклинания: «Я обязуюсь завтра сама выйти на площадку. Когда педагог спросит, кто хочет показать этюд, я сразу подниму руку». Это был целый год самотренинга, я очень стеснялась. К тому же, я вся была в прыщах, и мне приходилось преодолевать все эти страхи и комплексы.

«Человек не может винить никого,
кроме себя самого»
— Ради чего Вы претерпевали такие душевные муки? Была какая-то высшая цель?
— Ради того, что нравилось. Мы ведь в юности редко задумываемся над тем, что и зачем делаем. Я вот смотрю на своего сына, и не могу предъявлять ему никаких претензий, потому что вспоминаю, какой дурой, существующей на волне адреналина, сама была в двадцать лет. Я не отдавала себе отчета ни в чем. Но при этом очень точно знала, чего хочу.

— Но потом появилось какое-то осознание профессии?
— Сегодня, проработав на сцене больше двадцати лет, я понимаю, что я счастливый человек. Потому что получаю сумасшедшее удовольствие от своей профессии. Притом, я получаю его достаточно редко, и в эти редкие моменты отдаю себе отчет — как здорово, что я занимаюсь именно этим делом! Хотя в гуманитарной сфере могла бы заниматься многим. Могла бы, например, быть хорошим журналистом или довольно неплохим психоаналитиком.

— Вы никогда не сожалели о выбранном пути?
— Я не тот человек, который рассуждает категориями «жизнь прошла зря». Это ведь твой путь. Под солнцем есть место каждому, и биться за него не надо, оно твое. И если ты идешь по этому пути, значит, так и надо. Кого винить? Я никогда не винила своих родителей за то, что они не дали мне того, что могли бы дать. Поэтому я не прощу своему ребенку, которого я воспитываю иначе, если он мне скажет: «Ты виновата в том, что меня ждет». Человек не может винить никого, кроме самого себя. Все, что с нами происходит, —это наша как заслуга, так и вина. Поэтому жалеть о том, что сделал, значит признаваться в своей несостоятельности. Зачем это нужно? Зачем разрушать свою психику? Жизнь нас заставляет сохранять свою психику. Потому что разрушенная психика не нужна ни нашим близким, ни нам самим.

— Сыгранные роли каким-то образом влияют на актера, или они «отскакивают» от него, как только он сходит со сцены?
— Нет, не отскакивают. Твои роли — это часть тебя, то, что есть в тебе, что заставляет тебя постигать мир. Но глупо говорить, что я становлюсь той героиней, которую играю. Любая роль — это всего лишь часть меня, моя ниша в жизни.

«Я пошла за Виктюком, закрыв глаза,
наплевав на все»
— Когда у Вас родилась идея уехать в Москву? Это еще институтская мечта?
— Пока я поступала в институт, я о Москве не думала. Но как только поступила — а поступила я легко — и начала учиться, сразу же стала думать о Москве. Я любила Москву, не зная о ней ничего. Теперь я живу в Москве, и это одна из граней моего счастья. Даже если бы я не работала в театре, а просто жила бы в Москве, это уже было бы для меня счастьем. Я безумно люблю Москву, я себя в ней чувствую не просто адекватно — я чувствую себя счастливой. А в Киев, который (я это понимаю) — очень красивый город, я приезжаю только как на родину, где есть мои близкие, мои друзья. Но, повторюсь, я люблю Москву. Когда мы во время учебы в институте начали ездить в Москву смотреть спектакли, я не строила планов, что буду здесь работать. Тогда другая жизнь была, люди жили на своем пятачке, и хотя втайне могли мечтать о чем-то несбыточном, сами-то знали, что их удел — сначала 120 рублей, потом 140, 160, дальше — звание заслуженного и так далее. Но жизнь так повернулась, что многое пришлось переосмысливать. Я поняла, что не могу без хорошей режиссуры, мне надоело, что каждая большая роль — это пытка. Ведь даже маленькая роль с хорошим режиссером — это радость. Я поняла, что театр, как и кино, — это, в первую очередь, режиссер. И как раз в это время в моей жизни случился Виктюк. Я пошла за ним, закрыв глаза, наплевав на все. Я пошла за хорошим режиссером, да еще в Москву… Что может быть дороже и счастливей?!
— Думаю, что счастьем было также после института попасть в труппу Русской драмы. Для многих это так и осталось неосуществленной мечтой…
— Наш курс был первым набором Резниковича, и мы считали, что самые лучшие, как минимум, будут у Товстоногова, поскольку наш педагог был учеником Георгия Александровича. А худшие останутся в Русской драме. Но потом оказалось, что лучшие попали в Русскую драму, а Товстоногов — это другой мир, к Резниковичу он имеет опосредованное отношение. Мы вчетвером из курса оказались в Русской драме, и на то время это было вершиной счастья. Мы уже на четвертом курсе сыграли главные роли в «Тыле». Но длилось это счастье недолго, через три года убрали Резниковича, пошла чехарда с режиссерами, в полную силу развернулась борьба кланов… Появилось ощущение, что ты существуешь на маленьком пятачке, что мир сузился до твоего театра — ну, еще был Театр имени Франко. И в этом мире все друг друга знают, никто никому не интересен. Вот тогда мне страстно захотелось в Москву. И тут приехал Виктюк ставить «Священные чудовища»…
— Вы к тому времени уже были знакомы с Романом Григорьевичем?
— Нет, мы никогда не общались. Он приехал ставить спектакль на Роговцеву.

— Вы вспомнили о закулисных кланах, без которых, увы, нельзя представить себе театр. Не кажется ли Вам, что в этой закулисной возне есть свое удовольствие, раз актеры пускаются в интриги, объединяются в кланы?
— Все это возникает у людей только по той простой причине, что они глубоко несчастны. В кланы люди собираются потому, что они беспомощны в одиночку. Театр, как учил меня мой педагог, — это скопище растоптанных самолюбий. И это очень серьезно. Человек, становящийся актером, в любом статусе — то ли он только начинает свою карьеру, то ли завершает ее — всегда обречен быть выбираемым, как проститутка. Актера выбирают, и, как всякое существо, зависящее от кого-то, он вынужден интриговать, потому что хочет занять свое место под солнцем. Это, к сожалению, вынужденная вещь, и какими бы люди цельными ни были, они все равно втягиваются в определенные внутренние процессы. Театр — коллективная вещь. Например, у нас в театре сейчас очень большая текучесть кадров, и со всеми, даже приходящими на несколько месяцев, нужно как-то сосуществовать.

— С чем связана текучесть кадров в театре Виктюка?
— С тем, что у него есть принцип: я дал тебе шанс, и если ты выдержишь испытание, то останешься; если ты чего-то стоишь, то что-то получишь. Для этого надо проявить себя не только в актерских навыках, но и в пластике, в выживаемости в мегаполисе, в способности контактировать… Виктюк сам отшельник, одиночка, который выживал, как мог, которому никто не помогал. Но он всем дает шанс.

«Если нет режиссера — нет жизни»
— Вам приходится работать с актерами, учившимися в Москве. Играют ли решающую роль в судьбе актера школа, педагог? Например, Някрошюс говорит, что существенной разницы в том, кто у кого учился, нет.
— Важно, к кому ты попадешь после того, как тебя уже чему-то научили. Ты можешь не уметь ничего, но если ты попал к хорошему режиссеру, то станешь актером. Хороший режиссер из хорошего артиста сделает еще лучшего, а из «стула» сделает артиста. Когда меня учил Резникович, я на него молилась, он мне заменил всех, я его считала своим отцом. Но когда я оказалась рядом с другим режиссером, я ничего не смогла применить из того, чему меня учили. Потому что разные школы — актерская и режиссерская — не соединялись. Актеры, даже будь они гениями типа Нееловой или Калягина, без режиссера ничего сделать не способны. И актеры давно в этом признались, это уже всем известно. Самостоятельно сделать роль актер может от полнейшей безысходности, когда наступает такой коллапс, что ты уже ненавидишь и профессию, и себя. Если нет режиссера — нет жизни. Поэтому я считаю, что лучше быть с одним режиссером, даже если он может тебя недолюбливать, чем бегать и прыгать по разным режиссерам, которые будут тебе козью морду строить, вместо того, чтобы рассказать, что ты должен играть. Я всего этого накушалась в Русской драме за десять лет, и поэтому, когда я попала к Виктюку, мне стало все понятно. Меня иногда спрашивают, почему я столько лет работаю с Романом Григорьевичем, почему не ищу новые возможности. На это я говорю, что каждый ищет свое удовольствие — и свое я уже нашла. Мне не нужна мировая слава, мне абсолютно наплевать на то, будут брать у меня интервью, или не будут. Я работаю для личного удовольствия, которое я получаю от работы именно с этим человеком, который видит мир именно так. Я подключаюсь к нему, учусь у него, ловлю кайф, и мне глубоко нас..ть где, в каком сериале и кто снялся. Поверьте, я не испытываю к этим своим коллегам никакой зависти.
— А, кстати, почему Вы, работая в «поведенной» на сериалах Москве, в них не снимаетесь?
— Потому что как только появляется возможность сняться в сериале — тут же возникает сумасшедший цейтнот в театре. А для меня отказаться от театральной работы — значит отказаться от собственного «я». Я никогда не променяю возможность сказать два слова в театре Виктюка на дешевую славу российских сериалов. Это мой выбор. И мне все равно, любит меня публика, или нет.

— Каждый раз, когда Вы приезжаете на гастроли в Киев, от людей, служащих в Русской драме, я слышу сожаления: вот, мол, Погорелова, ушла к Виктюку, и что она у него делает?!
— Я знаю эти разговоры, они велись и при мне в отношении тех людей, которые ушли из этого театра. Так устроен человек: он всегда хвалит свое болото и никогда не признает — по крайней мере, публично, — что его жизнь прошла в болоте. А если кто-то — в другом болоте, значит, это плохо.
Но я не хочу ничего доказывать этим людям. Может быть, раньше я что-то и хотела бы им доказать, когда они все мне говорили: «Люда, ну ты же в этих небытовых спектаклях никогда не сможешь даже нормально разговаривать!» Я знаю, что они мне скажут, когда я приеду в Киев на гастроли со второстепенной ролью. Но мне моя второстепенная роль доставляет больше удовольствия, чем все их главные вместе взятые. Потому что их главные роли делаются в состоянии ненависти к самому себе и к своей профессии. Потому что распри, политика, смена режиссеров, желание этого режиссера уничтожить, а другого поставить на его место съедают человеческие отношения. А когда ты никого не съедаешь, а хочешь только одного — работать с этим режиссером, то все становится на свои места. И пусть говорят: мол, Погорелова не сыграла Дездемону… Когда тебе двадцать лет, ты думаешь: «Как же это так, Дездемона пройдет мимо меня?!» Но когда тебе сорок, и ты выходишь, пусть в самой маленькой роли, но при этом получаешь удовольствие, которое эти артистки не получают в больших ролях, — ты не думаешь о них. А они о тебе думают. Это даже не зависть, это просто нежелание признать, что кто-то получает удовольствие, а ты — нет…

— Что же является источником этого удовольствия?
— Профессия. Когда я слышу, что говорит Виктюк, когда он ставит передо мной задачи и в двух фразах открывает мне мир какой-то тетки, которую я играю три минуты, статично произнося монолог, то я, не поворачивая головы, проживаю кусок жизни женщины, который мог бы развернуться в огромную роль. И для меня внутреннее удовольствие от этого намного дороже, чем если бы я целый день на сцене плясала. Дело не в количестве, дело в качестве моего внутреннего самочувствия. И каждый человек сам определяет уровень этого самочувствия, этой удовлетворенности. Можно, конечно, думать: «Ай, опять мне не главная роль! Вот сейчас сыграю эту маленькую роль, а дальше Виктюк в благодарность даст большую». Не даст. Потому что он даст тебе столько, насколько он тебя чувствует, насколько он тебя любит, насколько он тебя понимает. Я в тридцать лет сыграла у него Лолиту, а уже следующей моей работой была роль матери одиннадцатилетней девочки. И с этого момента я играю мам, и даже восьмидесятилетнюю старуху сыграла. Для актрисы, уверенной, что она красива, молода, перейти на возрастные роли — это драма. Но мне начхать, кого я играю, главное, что я играю то, что я чувствую, и что я работаю с тем человеком, который мне рассказывает, в чем прелесть всего этого.

Беседовал Вадим ДЫШКАНТ

Все статьи номера