Колористический квадрат

Александр Боровский: «Театр — это компания по интересам»

В № 3 нашего журнала за текущий год мы поместили интервью знаменитого театрального художника Давида Боровского, которого связывает с Киевом многое. Сейчас, пусть и с небольшим опозданием, мы выполняем свое обещание и публикуем интервью с его сыном Александром, тоже театральным художником и тоже хранящим нежные воспоминания о Киеве.

«По Киеву у меня была жуткая ностальгия»
— Александр Давидович, хотелось бы узнать, какой след оставил в Вашей жизни Киев?
— Я жил в Киеве до четырнадцати лет. Отец, став главным художником Театра имени Станиславского, переехал в Москву, и мы жили «на колесах»: он приезжал к нам в Киев или мы ехали к нему. Во второй половине 60-х Варпаховский познакомил отца с Любимовым, они сделали свой первый совместный спектакль «Из жизни Кузькина», и в начале 70-х папа перешел работать на Таганку. Что же касается киевского периода жизни отца, то я хорошо помню то время, когда он был главным художником Русской драмы: я тогда учился в школе искусств имени Тараса Григорьевича Шевченко, на Сырце. Но, уже живя в Москве, я чуть ли не каждые выходные ездил в Киев. Здесь осталась моя бабушка, было к кому приезжать. У меня была жуткая ностальгия.

— В том, что Вы, как и отец, стали театральным художником, проявился Ваш личный выбор? Или Вы, с детства находясь в театральной среде, были этого выбора лишены?
— (Смеется). У меня выбора не было, я попал в безвыходную ситуацию. Я вырос в макетной мастерской Русской драмы, моими игрушками были маленькие стульчики, столики и прочие вещи, которые создавались для макетов будущих декораций. Впрочем, у меня все же был выбор — но в пределах профессии художника. Отец уговаривал меня идти в графики, в кино, убеждал, что там интересней. Но мне кажется, что интереснее как раз в театре. У меня был опыт работы в кино, я делал с Машковым «Сироту казанскую», но мне это не близко. В театре все живее, артисты каждый раз себя по-другому чувствуют, и спектакль идет по-другому. Правда, был еще период в детстве, когда я хотел стать клоуном. Но потом во мне все же победил художник: я рисовал, что-то клеил… В общем, с выбором профессии мне было просто.

— В Москве открывалось много возможностей. Почему Вы выбрали для учебы именно Школу-студию МХАТ?
— В Школу-студию МХАТ я пошел потому, что там была хорошая практика: мы постоянно находились в театре, могли все пощупать своими руками, «понюхать» театральное пространство. Ведь профессия наша ближе к архитектуре, чем к живописи. В дипломе, кажется, даже записано, что я художник и технолог сцены. Уже во время учебы я делал сценографию к разным спектаклям, что, кстати, в те годы не приветствовалось нашим руководством. Не знаю, как сейчас, но похожая ситуация была и у актеров. Если ты снимался, еще не успев получить диплом, то из-за этого могли возникнуть проблемы.

«Отец никогда не навязывает своего мнения»
— Но самой главной Вашей школой, очевидно, был отец?
— Не только был, но и является до сих пор.

— Он строгий? Какие у вас отношения?
— Отношения очень теплые. Не могу сказать, что отец был строгим, просто он сложный человек в эмоциональном смысле. Но мне с ним не сложно, я его хорошо знаю, изучил его реакции. Конечно же, его мнение меня волнует больше всего. И когда я ему что-то рассказываю или показываю, то прислушиваюсь к его оценке. Надеюсь, так будет еще долго.
— Он, наверное, скуп на похвалы?
— Скуп. Самая его высокая похвала — «молодец», и похлопать по плечу (смеется).

— А когда ему не нравится, что он в таких случаях говорит?
— Предлагает еще подумать, поискать. Он ничего не навязывает. Хочешь — прислушивайся, хочешь — оставайся при своем мнении. Может что-то дельное посоветовать, хотя готового решения, конечно же, не даст. К сожалению, у нас сейчас немного времени для общения, и я счастлив, когда удается урвать такие моменты.

— Я вырос в простой семье, где не было знаменитостей, и меня потому всегда интересовало: каково живется детям известных родителей? Не довлеют ли имя, авторитет?
— Мне трудно что-то определенное сказать об этом — ведь надо на эту ситуацию посмотреть как бы со стороны… Что же касается известности отца, то сейчас я встречаю в прессе «Боровский-старший» и «Боровский-младший»: значит, нас уже различают, хотя бы по возрасту (смеется). Отец очень скромный человек, он никогда не выставлял свою жизнь, свою известность напоказ.

— Ученики всегда стараются превзойти своих учителей, соорудив нечто доселе невиданное. В профессии театрального художника можно создать что-то принципиально новое?
— Что касается именно нашей профессии, то мне кажется, что в ней уже было все. И венские стулья уже стояли, и решетки тоже, и стекла били… Каждое время лишь делает новые перекомпоновки, создает свои акценты, поэтому многое звучит по-новому. Мне кажется, что в нашей профессии нет той гонки, той конкуренции, о которой Вы говорите, потому что она компанейская. Режиссер находит своего художника, и они идут по жизни как друзья и коллеги. Но в нашей профессии должна присутствовать и некая маневренность. С одним режиссером ты создаешь одно пространство, с другим — другое.

— Лично Вам с какими режиссерами приятнее всего работается?
— Они как раз интересны тем, что очень разные. С Фокиным — одна история, с Женовачем — совершенно другая. Нравится мне и с Машковым работать, рядом с ним я энергетически заряжаюсь. С тремя этими режиссерами, пожалуй, и связано самое приятное мое времяпрепровождение.

«Меня прельщает атмосфера творческого спора»
— В любом деле едва ли не самой большой проблемой становится неумение сотрудничать, когда каждый начинает тянуть одеяло на себя. Как вопрос главенства решается в отношениях художника и режиссера?
— С каждым по-разному. Но что касается режиссеров, о которых я говорил, то с ними складывается абсолютно компанейская история. Никакого диктаторства не возникает, нет такого, что режиссер «заказывает музыку», а ты для него ее пишешь. Наоборот, начинаются драки, споры, рассуждения… В конце концов ты учишь их, как надо режиссировать, а они тебя — как делать сценографию. И эта атмосфера дружеского творческого спора меня прельщает больше всего. Мне просто было бы неинтересно, если бы кто-то пришел и сказал: «Александр, мне нужны бассейн, три круга и один матрас». Собственно, и кино мне неинтересно как раз тем, что там уже изначально есть заданность, с которой трудно что-либо сделать. Например — кухня «хрущевки». Мы все знаем, какая она, и она везде одинаковая: тут — окно, тут — дверь, тут — плита, ну, может быть, кафель другой. А в театре есть огромное пространство, и ты можешь предложить для героев такую среду обитания, которую режиссер, возможно, даже и не ожидал. Ты можешь его подпитывать, или наоборот, режиссер подбрасывает какие-то идеи тебе.

— Что наиболее привлекательно в профессии сценографа? Не то ли, что человек удовлетворяет свое желание быть демиургом, творящим новые миры?
— Да, да, наверное, так и есть. Автор написал пьесу, в которой обозначил, что дверь — справа, окно — слева. И вот собравшаяся в театре компания должна на основе этой пьесы придумать что-то свое, потому что если все будут строго следовать авторским ремаркам, то какой тогда смысл в нашей профессии? А так «Три сестры» идут в разных театрах и везде по-разному. Я бы даже не стал делить наши профессии на режиссуру, сценографию и прочее: есть, как я уже говорил, театральная компания, которая должна собираться по интересам. Зритель потому и ходит в театр, чтобы увидеть разные интересы, разный взгляд на пьесу и на проблемы, которые в ней поднимаются. Все знают, что вишневый сад вырубят. Но театральному человеку не дает покоя вопрос: как именно вырубят? Угол зрения на одни и те же вещи все время меняется — в этом и мощь театрального искусства.

Беседовал Денис ДАРКИВ

Все статьи номера