Роман с...

Геннадий Хазанов: «Проживая несколько жизней, я пролонгирую свой интерес к жизни вообще»

Hадев в начале своей актерской карьеры маску «придурка из кулинарного техникума», Геннадий Хазанов все свое дарование посвятил эстраде. Между тем, в юности он мечтал о драматической сцене и даже пытался поступить на актерский факультет одного из престижных театральных вузов Москвы. И лишь через десятилетия, вкусив плоды всенародной славы эстрадного артиста, Хазанов начал играть в драматических спектаклях.
О своих мечтах, сбывшихся и несбывшихся надеждах, о своих привязанностях и отречениях, симпатиях и антипатиях актер рассказал корреспонденту «Контрамарки».

«Театральные педагоги сказали,
что меня ждут заводы»
Сначала я хотел быть театральным артистом. Даже после того, как навсегда был сражен тем, что делал Аркадий Исаакович Райкин, я все равно пошел поступать в театральное училище. Там мне наговорили разного, но сказанное можно передать одной фразой: «Вас ждут заводы». Таков был смысл всех замечаний, высказанных педагогами в мой адрес. Преподаватель «Щуки» Александр Ширвиндт сказал мне, что в Москве есть эстрадно-цирковое училище. Что оставалось делать? Идти больше было некуда. Но меня и в эстрадно-цирковое сначала не приняли. Правда, на следующий год я туда как-то попал, но в 68-м году меня исключили из училища за политическую неблагонадежность.
…Сейчас трудно ответить на вопрос, предчувствовал ли я тогда свой будущий успех. И не потому, что я не хочу сказать правду. Я так хотел успеха и популярности, что просто не рассматривал другой возможности. Я был тогда глупый и самоуверенный, хотя мне, конечно, трудно было поверить в то, что я состоюсь. Меня не приняли в театральный, исключили из училища... Но я верю в судьбу и считаю, что все будет так, как и должно быть. Поэтому надо делать то, что ты должен делать, а что ты за это получишь — не столь важно. В какой-то степени, я фаталист, но пассивным фаталистом по отношению к жизни меня не назовешь.

«Виктюк — это не моя группа крови»
В 80-м году я увидел спектакль Романа Виктюка «Уроки музыки», он произвел на меня очень сильное впечатление. И мне захотелось с Романом Григорьевичем работать. Мы сидели с ним на кухне моей маленькой двухкомнатной квартиры в центре Москвы и обговаривали предстоящие репетиции сольного спектакля. Я ему сказал: «Роман Григорьевич, вы должны запомнить, это не я играю ваш спектакль, это вы приходите ставить мой». Он засмеялся и даже не понял, что я в этот момент имел в виду. Мы с Виктюком прошли вместе довольно долгую дорогу, с ссорами, со скандалами. Но я не люблю, когда меня насилуют. Меня столько насиловали в детстве, почти с младенческого возраста, что я никакого насилия над собой не переношу. Я могу его какое-то время терпеть — но только в процессе сгиба. Но когда дерево, которое согнули, разгибается, оно бьет с той же силой. Виктюк привнес в мою жизнь, может быть, самое главное. Он сломал принцип эстрадного существования. Он в те годы был удивительно талантлив в репетициях, и репетировать с ним было большое счастье. Но это был наркоз. И поэтому наши судьбы разошлись. Я думаю, что мы обоюдно не жалеем о былом, я испытываю к Роману Григорьевичу самые нежные чувства и считаю его одним из самых ярких людей на нашем театральном небосклоне. Но это не моя группа крови.

«В начале 90-х я почувствовал,
что дорога закончена»
Для меня возможность проживать несколько жизней является, пожалуй, единственным способом каким-то образом пролонгировать интерес к жизни вообще. Огромное количество людей, переживших пик своих желаний, связанных с известностью, популярностью и так далее, то есть со всем, что входит в понятие «медные трубы», оказывается в очень тяжелом положении. Их биологическая жизнь продолжается, а все остальное закончило свое существование. Для людей, которые претендуют на то, чтобы именоваться художниками, большей кары, большей тяжести нет. Потому как физическая кончина и кончина творческая для них — почти совмещенные понятия. Только этим я могу объяснить многие судьбы высокоодаренных, а иногда просто гениальных людей, которые понимали, что надо уходить из жизни, потому что дальше жить — как творческому человеку — становилось нечем.
В 92-м году я приехал в Киев и играл, если не ошибаюсь, пять сольных концертов во Дворце спорта. За три года до этого я здесь установил почти рекорд: в последней декаде июня 89-го на той же сцене за десять дней я сыграл на аншлагах двадцать сольных концертов. То есть, в общей сложности, на мой концерт пришло двести тысяч человек — был только один выходной, когда Блохина провожали из большого футбола. Поэтому мне казалось, что пять сольных концертов — это конец карьеры. Киев был последним городом, который подарил мне как концертному исполнителю такое большое количество зрителей. Дальше все проходило в режиме затухания. Я понимал, что дорога закончена. С таким диагнозом трудно было согласиться, но я стал чувствовать это в начале 90-х годов. Теперь я могу только поблагодарить Того, Кто всем располагает, — при том, что человек предполагает, — за то, что в 98-м году в моей жизни появился режиссер Леонид Трушкин с пьесой «Ужин с дураком».
«Как и каждый человек,
я хочу жить в счастье и любви»
Я уже много раз говорил о том, что, подобно герою гоголевской «Женитьбы» Подколесину, вел себя как девица, которой предлагали лишиться невинности, а она этого дико хотела и, в то же время, жутко боялась. Уже в тот момент, когда «рука была на выключателе», я приехал к Трушкину, соблазнявшему меня главной ролью в «Ужине с дураком», и сказал: «Я вам сейчас задам вопрос финансовый, а вы мне ответьте — вы в состоянии это выполнить, или нет?» Наивный, честный Леонид Григорьевич думал, что меня действительно интересует именно этот вопрос, и честно мне сказал, что мое условие выполнить не сможет. И тем не менее, очень мне советовал не отказываться от роли. В том году, к тому же, случился дефолт, и даже обещанные актерам гонорары обесценились. Мне было легче других, потому что я, пожалуй, оказался единственным, кто пришел работать не за деньги: я не имел в них такой нужды, как мои коллеги. Но никто не из актеров из этой работы не ушел, все прошли тест на верность профессии. Одним словом, я попал в руки соблазнителя, а потом выяснилось — как бы это сказать покорректнее, — что он меня удовлетворяет. Сегодня без Леонида Трушкина я не мыслю своего сценического существования.
Что касается того, почему мы выбираем одно и отказываемся от другого, я могу рассказать вам притчу об одном мудреце, которого спросили, почему он не делает то, не делает это… Он ответил: «Когда я предстану перед Богом, Он не спросит меня, почему я не стал тем и не стал этим. Но Он обязательно спросит меня, почему я перестал быть самим собой». Поэтому тем, кто сегодня говорит, что, придя на драматическую сцену, я совершил акт измены по отношению к тому, чем занимался все эти годы, я могу сказать, что не предавал свой жанр. Именно тем, что я сейчас делаю в Театре имени Чехова, я всю жизнь и занимался. Я, как и каждый человек, хочу жить в счастье, хочу жить в любви. И если у меня есть возможность испытывать то и другое, находясь в режиме профессии, — что может быть прекрасней?! Я не мог дождаться, когда закончатся летние трехмесячные каникулы: выходя на балкон своей квартиры на юге Франции и глядя на залив, о котором многие люди даже мечтать не смеют, я считал дни до того момента, как вернусь в Москву и мы опять начнем репетировать. Сейчас я чувствую себя абсолютно счастливым человеком. Поэтому, если Трушкин завтра скажет: «Давай попробуем Достоевского!» — я скажу: «Давай!» Еще я очень счастлив, что мои коммерческие интересы не лежат в театральном пространстве. Я никогда не мерил свою жизнь деньгами, для меня моя профессия — счастье, способ жизни. Просто я так дышу.

Записал Олелько ВОЛЫНСКИЙ

Все статьи номера