Точка поворота

Продолжение легенды.
Чехов и Чехов

Премьера состоялась 29 июня 1966 года, и до вынужденного ухода из театра постановщика спектакля М.Ю. Резниковича спектакль год за годом собирал полный зал.
Пьеса, в основном, скомпонована из переписки Антона Павловича Чехова с Ольгой Книпппер, Ликой Мизиновой и братом Александром и обозначена автором как сценический роман в письмах. Ныне спектакль отредактирован, поставлен заново в тех же замечательных декорациях Давида Боровского. Из шести действующих лиц в пьесе осталось лишь четыре. Ушли Горький и сестра Чехова Мария Павловна. Наша попытка — оставить «письменный след» былого спектакля и сравнить его с нынешним.
В том далеком шестьдесят шестом Антона Чехова сыграл двадцатипятилетний выпускник школы-студии МХАТ Вячеслав Езепов — и сразу стал знаменитым не только в нашем городе. Его пригласили в два московских театра: к Анатолию Васильевичу Эфросу и Борису Александровичу Львову-Анохину. Он выбрал «Ленком» Эфроса. Ненадолго. Партийные чиновники Эфроса из театра выгнали, а Езепов ушел в Малый театр.
Тот Чехов Вячеслава Езепова был интеллигентен, умен, совестлив. Эти, несомненно, важные качества отметил тогда, посмотрев спектакль, один из лучших артистов великого МХАТа и учителей Езепова, Василий Осипович Топорков.
Глядя на Езепова-Чехова, верилось в его поездку на Сахалин, куда, по зову сердца, отправился Антон Павлович. С его стороны это было чистым безумием, потому что перед этим уже шесть лет подряд каждую весну у Чехова бывали кровохарканья.
В том, как Езепов играл Сахалинский эпизод, была и неподдельная боль, и скорбь о России, и протест против каторжных порядков — весь Сахалин был одна сплошная каторга. Верилось, что он — один Чехов — сделал перепись всего Сахалинского населения, говорил с каждым. Верилось, когда он говорил: «Россия страна казенная, самолюбие и самомнение у нас европейские, а поступки и развитие азиатские…» Кто еще из русских писателей совершил подобный подвижнический подвиг, совершил негромко, не рисуясь, без патетики и позы?..
Он был сердечен и искренен, тот Чехов, однако не мог он и по молодости, и по обстоятельствам тогдашней жизни выпрыгнуть из своего времени — из «шестидесятничества», — и потому в большей мере это был Чехов публицистический, текстом писем Антона Павловича осуждающий язвы своего времени, протестующий против унижения человека в шестидесятые годы в нашей стране — ведь со времен Чехова Россия по-прежнему оставалась страной казенной.
Текстом Чехова молодой артист протестовал против начавшейся травли Солженицына, против процесса над Даниэлем и Синявским, против, фактически, убийства Пастернака. Однако Чехов-публицист — это еще не весь Чехов.
Тот Чехов искренне любил Лику, остро переживал все изломы их романа, но, опять же, по молодости — хотя была в нем боль и нежность и он — Езепов — был лучшим театральным Чеховым тех лет (достаточно сравнить телевизионные версии двух спектаклей по пьесе Малюгина — театра им. Леси Украинки и Вахтанговского театра, где Чеховым был Юрий Яковлев), — но, повторяю, по молодости относился он к Лике несколько буквально, следуя лишь тексту писем, а не тому, что стояло за словами, чуть-чуть снисходительно, не вполне осознавая всей мучительной борьбы Чехова внутри себя все годы их романа с Ликой Мизиновой, когда Чехов сознательно, боясь «женитьбы и семейных порядков», отдирал от себя женщину, которую, несомненно, любил, боясь, что женитьба может отнять у него главное — время творчества, — и чуть-чуть боясь легкомысленной Лики, ее внезапных увлечений — с головой в омут…
«Очевидно, и здоровье я прозевал, так же, как и вас», — позже с горечью напишет ей Чехов, не то признаваясь, не то каясь… В полной мере воплотил и прожил эту больную чеховскую мысль о том, что такое «поздно», то есть невозвратность в любви, в жизни, народный артист России Вячеслав Иванович Езепов лишь нынче, через тридцать с лишним лет после той, по-своему звездной для него премьеры, лишь нынче до конца осознавая, что имел в виду Чехов, употребляя простой и страшный в своей простоте глагол: «прозевал» …
В новом спектакле разрушилась эпическая последовательность событий. Начинается он с драматических кульминаций в жизни и Чехова, и Книппер, и Александра. Езепов здесь с самого начала живет этой уже открывшейся ему истиной — поздно, прозевал…
Когда он выходит со свечой в таинственном полумраке загадочного пространства — воздушного, объемного березового органа (знаменательно, что сценография Давида Боровского не претерпела изменений и явилась нам такой же, как и тогда, в шестидесятые) — выходит, напряженно всматриваясь в темноту зала, кажется, он ведет диалог не только с Книппер и даже не только со всеми нами, теми, кто живет сегодня. Он разговаривает с космосом, с небесами. Почти физически ощущаешь, как он одинок, как трудно ему идти, как недолго осталось жить. Возникает сочувствие к этому Чехову — и уже не отпускает весь спектакль. «Ты спрашиваешь, что такое жизнь? — первая реплика нынешнего горько-одинокого Чехова в спектакле. — А что такое морковка?… Морковка есть морковка и больше ничего не известно…»
Нынешний Чехов-Езепов давно усвоил истину: жизнь прожить — пустыню перейти. Он прожил жизнь, он прошагал километры по пустыне жизни, а Лика, та солнечная Лика, которую он прозевал, возникает в теперешнем спектакле лишь в его воспоминаниях — светлых и горьких. Поэтому она молода, намного моложе и Чехова, и других участников драмы.
Нынче Чехов куда труднее отказывается от Лики. Ранее — в том, старом спектакле — со стороны Лики было сильное чувство, а со стороны Чехова — увлечение и снисходительное, отстраненно-интеллигентное участие. Здесь же ответное чувство Чехова так же сильно, и на всем пространстве их романа Чехов-Езепов борется с этим чувством. Отказ от любящей его Лики дается Чехову-Езепову сегодня с трудом. Он для него далеко не так прост, как тогда, в шестидесятые. За этим процессом решения — истинно закрытым, чеховским, затаенным и драматическим — и следит зритель. Он больше молчит, этот Чехов, курит, вертит в руках карандаш, что ему когда-то подарила Лика. Крупный план. Почти не двигается. А она — атакует и атакует страстно, жалобно, иногда беспощадно жестко. Слушаешь ее. Следишь за ним.
Нынешний Чехов менее легок. Менее порывист, более задумчив и глубок. Раз и навсегда раненый пошлостью жизни, он яснее понимает анатомию человеческих взаимоотношений. Появилась выстраданность мысли. Может быть, исповедальность — самое точное определение его диалога с миром в этом спектакле. Грустно, больно и тяжело звучат здесь слова: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже тогда, когда она страдает и жалуется, ибо ее притесненность выходит из ее же недр…»
Слов этих в том старом спектакле не было и быть не могло. В то время они были «не к масти козырь». Они не печатались, ибо являли ту беспощадность анализа русской жизни, о которой не хотелось вспоминать «в буднях великих строек».
Чехов 2003-го года куда более трезв, резок и беспощаден. «Как я буду лежать в могиле один, так я и живу одиноким», — запись в записной книжке, опубликованная после смерти. Слова эти произносились и в том, молодом спектакле, но как-то не вытекали из характера. Нынче они — реквием. Горький вывод, признание самому себе.
Амплитуда душевных движений расширилась. От лирической деликатности — до жестко и открыто-страстной драматичности. С подлинно трагическим надрывом играет Езепов эпизод провала «Чайки» в Александринском театре в Петербурге.
Его отчаянный даже не крик — вопль: «Умоляю не зажигать», — когда он сидит один после провала в темной комнате суворинской квартиры, конечно же, невозможен был в спектакле шестидесятых… Таких открытых чеховских ран, прожитых и сыгранных Езеповым с мощной драматической силой, в недавней премьере немало.
Нынешний спектакль куда более зрелищен. Чехов под зонтом. Чехов и кандалы — Сахалин. Чехов на больничной каталке вместе с братом, накинув на него пальто. Обнявшись, они напевают: «Что нам до шумного света, что нам друзья и враги…» Зрелищность помогает больше понять пространство жизни Чехова, смысл его раздумий. Не было ранее и странно-легких чеховских парадоксов, вызывающих не только улыбку, но и неподдельное восхищение редчайшим даром ошеломительной наблюдательности и выводов на основе этой наблюдательности, свойственной только ему одному: «Почему-то в Перми все извозчики похожи на Добролюбова… Самарский купец Бабкин завещал все свое состояние на памятник Гегелю… Великие события застанут нас врасплох, как спящих дев…» И ведь застали. Многих из русской интеллигенции революция действительно застала врасплох — как внезапно обухом по голове.
Изменились и отношения с Книппер. В начале их знакомства и сближения стало больше радости, нежности, лукавства, но далее у Чехова теперь куда более беспощаден анализ Книппер — женщины и актрисы, результатом которого стало известное письменное обращение к Книппер: «Ты холодна адски, как, впрочем, и подобает быть актрисе…» Звучит оно сегодня в устах Чехова не так патетически-эмоционально, как в том, давнем спектакле — внезапная резкая, больная, сухая констатация, долго копившаяся и выношенная. Спохватившись, чисто по-чеховски он прибавляет: «Не сердись, это я так, между прочим…» Но нежность эта ничего не меняет. И сжимается сердце. За Чехова. За Книппер. Она так и не смогла ради Антона Павловича Чехова — в беспощадно рождающихся традициях века двадцатого — бросить театр и хоть на год, на полгода переехать в Ялту, к мужу…
Иной смысл приобретает эпизод с женитьбой Чехова. Ранее как было?.. Чехов, наконец, встретил женщину, которую полюбил, женился, чем поверг сестру в отчаяние. Ныне Чехов женится, ясно осознав, что болезнь его смертельна… Он долго стоит молча у берез, а брат Александр все тянет и тянет пустую больничную каталку где-то там, позади и, наконец, решившись, Чехов ровным голосом сообщает Книппер, что готов с ней повенчаться. Она рада. Он — нет. Улыбнется он лишь позже, вспомнив, что в сенях и в кухне у Горького — они к нему приехали после свадьбы — сидит по городовому… И завещание произнесет Маше, сестре, отрешенно: «Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. Антон Чехов». В этих коротких фразах — главные чеховские мысли о помощи близким при жизни, о том, что их нужно беречь, о том, что нужно постараться укрощать свои страсти.
Прежний спектакль можно было сравнить с лирической новеллой —искренней, эмоциональной, наполненной неподдельным чувством молодых артистов. Воздух нынешнего — более уплотнен, он предгрозовой, трагический. Рассматриваются здесь те же характеры, но с куда большим отклонением от человеческого равновесия в сторону чистой драмы. При всем том, спектакль легок. В нем есть высота чувств, свойственных тем, кто умеет любить, страдать, отдавать, прощать… Может быть, в этом трамплин для взлета чувств зрителя?.. В новом спектакле каждый ведет свою партию, и все они сливаются в единый ансамблевый квартет. Все исполнители духовно питают друг друга.
«Я мещанин во дворянстве, а такие люди недолго выдерживают, как не выдерживает струна, которую торопятся натянуть». Слова эти произносит Чехов почти в самом конце, но предчувствует скорый разрыв струны с самого начала действия. Спектакль трагичен, прежде всего, потому, что трагичен в нем Чехов, проживая в нем судьбы любимых своих героев: Иванова, дяди Вани, Вершинина, Астрова…
Начинается спектакль с фразы Александра: «Зачем умер и отчего?..» Вопрос странный, чуть нелепый, почти детский, вроде: «Куда уходят все дни?..» Но, тем не менее, его задавал Чехов в письме Книппер, спрашивая о внезапной смерти врача, что ее лечил.
Новый спектакль русской драмы пытается ответить на него. Впрочем, ответил на него три четверти века назад Осип Мандельштам: «Душевный строй поэта располагает к катастрофе…»

Михаил РЕЗНИКОВИЧ

Все статьи номера