Крупный план

Владимир Вдовиченков: «Театр необходим, если ты хочешь стать хорошим артистом»

Жизнь актера и отношение к нему публики, как известно, в решающей мере зависят от его ролей. Сыграл, например, Владимир Вдовиченков бандита во всенародном телесериале — и в нем волей-неволей начали искать черты криминального авторитета, подозревая, что и сам актер не чужд нелегким блатным будням. Одной из последних работ Вдовиченкова, привлекших к себе внимание критиков, стала роль Дон Жуана в спектакле Марка Вайля. Поэтому вполне естественно, что накануне показа «Дон Жуана» в Киеве, первым делом, хотелось расспросить артиста о его взаимоотношениях с этим классическим героем, воплотившем в себе столь многое: и безудержную страсть к женщинам, и холодный расчет циничного игрока, и бросившего вызов Создателю философа новой — безбожной эпохи.

«Не хочу быть винтиком»
— Мои ощущения от «Дон Жуана» достаточно странные. На мой взгляд, эта роль — одна из самых сложных в мировом репертуаре. Чтобы сделать такой спектакль в полном объеме, наверное, необходимо какое-то неимоверное стечение обстоятельств: удачный подбор актеров и постановочной команды, удачный разбор материала и самое главное — время, время, время. Для того, чтобы наш спектакль получился на сто процентов, наверное, чуть-чуть не хватило времени. Не думаю, что «Дон Жуан», кто бы его ни сделал, как бы его не поставили, всех будет удовлетворять. Потому что это произведение само по себе очень неоднозначное. И персонаж очень неоднозначный, он может вызывать как позитивную, так и негативную реакцию. Сам же спектакль мне сложно оценить, я его не видел со стороны. Хотя по моим внутренним актерским ощущениям, есть какие-то недоделки, ситуация «плавает»… Но в контексте спектакля в целом, может быть, все выглядит по-другому. Ведь зрителю, по большому счету, все равно, что происходит у меня внутри, ему нет дела до каких-то профессиональных тонкостей. Ему важен результат. Вообще, мне очень сложно выработать отношение к своей работе. Когда я смотрел ту же «Бригаду» или «Бумер», не мог спокойно реагировать. Все как-то ужасно, думаешь: ах, вот здесь поленился, надо было по-другому сыграть!
— Дон Жуан в первой драматургической версии Тирсо де Молина был ловеласом, отчаянным греховодником, Мольер же сюжет о Дон Жуане наполнил более глубоким смыслом: он вывел на сцену богоборца. А что для Вас главное в этом персонаже?
— Для меня в этом сюжете важен не столько конфликт с Богом, сколько попытка перестать ощущать себя неким винтиком в машине — в отношении религии, общепринятых норм и догм. Так или иначе, но мы — определенного рода винтики. Так вот, Дон Жуан — это человек, который не хочет быть винтиком, который конфликтует и с Богом, и с окружением. Для меня не то, чтобы кумир, но человек очень интересный — Че Гевара, он из тех «мятежных», которые «просят бури». Наверное, про такого человека я и хотел сыграть. Мой Дон Жуан — человек, которому все равно, какие устои, какая власть. Для него не существует никакой догмы. Как только что-то перестает быть догмой — это его. Но если что-то «впаривается» в сознание как нечто единственное, без вариантов, то он это сразу же отторгает, сразу же возникает конфликт. Я, кстати, хотел бы сыграть Че Гевару. Это был какой-то странный человек, он принес, похоже, столько же вреда, сколько и пользы. Имел столько возможностей, так круто изменял свою жизнь… Чего он хотел? Мне хочется понять, его.

— Вы так же надеетесь найти покой в буре?
— Скорее даже не покой, а некое самоощущение. Потому что мы в сегодняшней жизни, вроде бы, ощущаем себя независимыми, удачливыми или неудачливыми людьми, но когда возникают какие-то экстраординарные ситуации, то в них все равно становимся просто винтиками. Когда в стране случается трагедия, то тогда особо начинаешь чувствовать свою зависимость от обстоятельств — и это тяжелые ощущения. Дон Жуан против этого. И лично я полностью с ним согласен, потому и согласился играть эту роль.

«В монастырь я пришел не с открытой душой»
— Кроме этого, Вас с Дон Жуаном, похоже, также роднит страх связать свою жизнь с одной женщиной: не секрет, что Вы трижды были женаты…
— Да, я через это прошел, но Дон Жуан не боится быть женатым, он боится жить с кем-то без любви. Если любовь прошла — зачем обманывать себя и близких? Он не обманывает, но все вокруг хотят быть обманутыми. И в самом деле, мы часто хотим быть обманутыми, а Дон Жуан этого не хочет. Но сейчас у меня одна женщина, я ее люблю и надеюсь, что буду с ней жить долго и счастливо. Я встретил замечательную, мудрую женщину — и у меня не возникают мысли о разводе. Она умеет все так сделать, что мне удобно и комфортно.

— Но, тем не менее, узаконить отношения не спешите?
— Мне сам процесс бракосочетания кажется очень странным. Вы приходите в ЗАГС и какой-то неизвестный вам человек, какая-нибудь тетенька (по виду — с не очень удавшейся жизнью) объявляет вас мужем и женой. Я думаю при этом: «Почему!? Кто ты такая, что ты объявляешь нас мужем и женой? Кто тебе дал такое право?» Я сам — внутри себя — могу себе сказать: я муж этой женщины, — а она может себе сказать точно так же: я жена этого мужчины. Ну, одену я кольцо, и что из этого? Это обряд, скорее, религиозный, но тогда надо венчаться, а к религии у меня отношение неоднозначное. В чем-то я согласен с ней, в чем-то не согласен. Венчаться нужно в том случае, если ты верующий человек…

— У Вас был опыт общения с мона
хами, когда, готовясь к съемкам, Вы жили несколько дней в православном монастыре. Их опыт не стал для Вас убедительным, чтобы примириться с религией и Богом?
— Да, было такое, но за время своего пребывания в монастыре я так и не нашел ответ на вопрос, зачем эти люди здесь. Их внутренний мир мне непонятен, он внешне никак не выражается. Они пребывают в каком-то особом состоянии, которое понять непросто. Мне показалось, что это чуть-чуть диспансер, только в медицинском диспансере тебя кто-то лечит, а здесь они пытаются вылечить сами себя. Странная штука: у меня во всей этой истории даже возник момент легкого отторжения. Здоровые, крепкие мужики что-то бубнят себе под нос, выглядят какими-то замороченными. Я не очень верю в то, что все они там — по убеждениям. Мне показалось, что это жизнь, какая-то ситуация, с которой они не смогли справиться, загнала их туда. Но может быть, задача монастыря в том и заключается, чтобы быть некой отдушиной, некой соломинкой, за которую можно зацепиться. Но меня это не убедило. Да и я не готов был, наверное, чтобы меня это убедило. Если бы я был готов и пришел с открытой душой, то может быть, и по-другому все воспринял. А так я немного цинично на все посмотрел.

— Марк Вайль, собираясь ставить «Дон Жуана», объяснил Ваше назначение на главную роль тем, что Вы, по его мнению, воплощаете на сцене и экране двойственность человеческой натуры. А сами Вы чувствуете в себе этот дуализм?
— Я бы сейчас начал сам себя рекламировать, если бы сказал, что, дескать, я непростой, романтический, не такой жесткий. Я бы просто начал красоваться, и это было бы неправильно. Но если Марк так считает, то ему, наверное, виднее. Лично я не замечал за собой этой двойственности, хотя все мы по-своему двойственные.
«В нашей профессии страшно почувствовать
свою человеческую пустоту»
— Вы сейчас что-то репетируете в театре?
— К сожалению, мне сейчас пришлось отказаться от спектакля в Вахтанговском театре, потому что возобновились съемки картины «Рай на земле» — это «Бумер-2». И я очень плотно занят на съемках. А распыляться на две работы я не могу, наверное, прошел тот период, когда я был готов и там, и там, и там работать, когда хотел все «урвать». Это мешает сосредотачиваться на чем-то одном, ты не можешь сконцентрироваться, чтобы до чего-то достучаться, что-то найти.

— Театр для Вас — прихоть, Вы могли бы без него обойтись? Ведь есть кино, сериалы, на незанятость Вам жаловаться не приходится…
— Обойтись можно, если ты хочешь просто сниматься, что-то убедительно делать на экране. В принципе, без театра можно прожить, я знаю массу актеров, и при этом неплохих актеров, которые играют только в кино и делают это достаточно убедительно. Но если ты пытаешься стать по-настоящему хотя бы неплохим артистом, то театр очень нужен. Во-первых, это тренинг. Ты работаешь непосредственно здесь и сейчас, перед тобой зритель, и ему безразличны твои регалии и ордена, ему по барабану, что ты снялся в культовых картинах, как их модно сейчас называть. Публика тебя по одежке встречает, но когда через десять минут кто-то уходит из зала, потому что видел в буфете замечательные бутерброды, то, начинаешь понимать, что тебе — грош цена. Во-вторых, в театре — дух другой, в нем живет атмосфера игры, искусства. Потому что в кино перед тобой — черная дыра под названием кинокамера, и ты не знаешь, что из этого получится, не знаешь, как режиссеру придет в голову тебя смонтировать, как он звук подложит. На съемках себя чувствуешь немножечко марионеткой. А в театре — живое, сиюминутное общение. Конечно, одно другое не исключает, наоборот — помогает, дополняет. Я бы не хотел расставаться с театром. Не знаю, как сложатся обстоятельства, но хотелось бы, чтобы театральных проектов было как можно больше. Но, к сожалению, для того, чтобы получилась хорошая театральная работа, нужно очень много времени. А его катастрофически не хватает.
— Вы прошли через многие профессии, работали кочегаром, официантом. Согласились бы сняться, например, в роли официанта?
— Наверное, согласился бы. Вы знаете, есть такой замечательный фильм «Четыре комнаты», там Тим Рот играет парня из обслуги. Если в сценарии есть череда интересных событий, каких-то нелепостей, и из этого можно сделать интересный сюжет, то я бы с удовольствием принял участие в такой работе. Но если бы стояла задача рассказать о каких-то интересных профессиональных навыках — сейчас в России стало популярным снимать фильмы о людях разных профессий — то, наверное, не согласился бы. У меня уже был этот опыт. Конечно же, для того, чтобы сыграть какую-то роль, нужно примерить на себя те обстоятельства, которые предлагает тебе сценарий, пьеса, нужно выработать свое отношение к происходящему. Если что-то тебя задевает, с чем-то ты согласен или не согласен, то тогда есть про что играть. И играешь уже не просто ситуацию, а некую жизненную позицию каждого своего персонажа. Что касается внешнего антуража, то если твой герой ездит на шестисотом Мерседесе, тебе два-три дня достаточно поездить на этой машине, чтобы зритель увидел, что ты умеешь на ней ездить, что она твоя, — или поносить костюм дорогой, сыграть пару раз в казино. Также наблюдаешь за другими, что-то примеряешь на себя, гиперболизируешь. Но, это внешние, профессиональные признаки героев. Сущность же их ищешь в себе. На мой взгляд, искусство — это даже не зеркало, а увеличительное стекло.

— Вы готовы что-то изменить в себе ради роли?
— Да, иногда приходится идти на определенные жертвы. Недавно я снялся в картине, где мне пришлось делать достаточно сложный и даже опасный для здоровья грим. Мне заливали лицо медицинским клеем, который снимается только жидкостью на основе ацетона. После этого трескается кожа, но я пошел на этот эксперимент. Теперь в подобных экспериментах надо выдержать паузу, после них тяжело, больно…

— А от каких ролей Вы можете отказаться?
— Я бы, наверное, отказался от ролей, где происходит тупое насилие, даже если оно в контексте ситуации, но без него можно обойтись. И если можно обойтись без эротических сцен, которые не несут никакой смысловой нагрузки (а они, как правило, такой нагрузки не несут), то я тоже стараюсь их избегать. На мой взгляд, зрителю всегда нужно оставлять пространство для фантазии, для домысла. Это всегда интереснее. И хорошие режиссеры очень тонко умеют этим пользоваться. Хотя до сих пор у меня не возникало ситуации, в которой я сказал бы: нет, я этого делать не буду категорически.

— Вы довольно поздно пришли в актерскую профессию. Что Вас заставило так резко поменять свою жизнь?
— Не знаю, что-то произошло. Можно говорить о какой-то мистике — дескать, мы предполагаем, а Бог располагает… Я сам теперь с ужасом думаю: зачем меня занесло в эту историю? Без тени кокетства могу сказать абсолютно точно, что я свом детям не пожелал бы такой работы, клянусь. Потому что это — такая лотерея! Ты абсолютно зависимый человек. Сегодня тебя встречают десятки журналистов с камерами и диктофонами, пытаются взять у тебя интервью, автограф, а через полгода ты вдруг никому не нужен! Как потом с этим жить?! Это очень тяжело. В этой работе, на самом деле, нет каких-то огромных преимуществ, нет ничего сверхъестественного.
— А чего еще Вы боитесь, кроме утраты своего положения востребованного, популярного актера?
— Боюсь исчерпаться. Есть такой момент в нашей актерской профессии, когда человек что-то копает, черпает, выдает, выдает, выдает, а потом вдруг понимает, что он, в принципе, пустышка, что ничего в нем не осталось. Я, к счастью, не пережил подобного опыта, но мне рассказывали, что такое бывает. И после этого очень сложно жить. Люди начинают спиваться, заканчивают жизнь самоубийством. Для меня была большой потерей смерть Марлона Брандо, это был великий артист. Хотя по-своему он был достаточно странный человек и, наверное, не очень удобный. Но я все время думаю: что же должно было случиться, что он стал отшельником? Сам факт, что он стал таким недоступным и как бы пафосным, те, кто не задумывался над этим, могут посчитать актерскими «понтами». А мне кажется, что большая опасность — пустота, которая может наступить, когда ты вдруг понял, что сам — гораздо более пустой, чем твои персонажи. И это может привести к полному разочарованию в жизни…

Беседовал Петр НЕДОЛЯ

Все статьи номера