Режиссерская комната

Эдуард МИТНИЦКИЙ:
“В каждом джипе время от времени просыпается телега”

Эдуард Маркович Митницкий — да простят мне шаблонность определения — старейшина режиссерского цеха Киева. Он руководит созданным им же Театром драмы и комедии на левом берегу Днепра — с небольшим перерывом — уже 27 лет, и сегодня это абсолютный рекорд в нашем городском театральном ландшафте. Один из секретов такой профессиональной устойчивости — как ни парадоксально (впрочем, сам Эдуард Маркович необычайно чтит и постоянно продуцирует разнообразнейшие парадоксы) — постоянное стремление к совершенству. Вот и текст интервью, который мы предлагаем вашему вниманию, он отшлифовывал так же серьезно, как, не успокаиваясь на достигнутом, снова и снова шлифует свои спектакли, хотя премьера уже давно позади, все статьи написаны, все «сливки» сняты…
И в этом он весь.

— Эдуард Маркович, давайте сразу отработаем «обязательную программу». Итак, чем порадует нас Театр драмы и комедии в новом сезоне? Первой премьерой обещают быть давно анонсированные «Ромео и Джульетта» в постановке Алексея Лисовца, а дальше?
— Андрей Билоус работает над «Опасными связями» Шадерло де Лакло, Дмитрий Богомазов будет ставить пьесу одесского драматурга Александра Марданя «Очередь». На малой сцене сыграем премьеру по пьесе Родиона Феденева «Утоли мои печали»; ведем переговоры с режиссерами из Москвы и Санкт-Петербурга, но об этом пока говорить рано.

— А что ставите Вы? В прессе встречалась информация, что Вы собираетесь вернуться к «Пяти пудам любви»…
— Я действительно буду делать Чехова, но — «Лешего».

— Это ведь фактически первая редакция «Дяди Вани»?
— Да, но мы серьезно работали над литературной версией — или «вариантом по пьесе», привнесли близкие по смыслу и духу фрагменты из чеховских рассказов, «пропололи» текст, аккуратно разобрались с длиннотами, необязательными персонажами. Словом, сгруппировали поплотнее события и конфликты и максимально сжали драматическую пружину. Напомню, что эту пьесу сам автор в собрание сочинений не включил.
— А что же тогда привлекло в ней Вас?
— Многие мотивы пьесы современны и интересны. Самое главное, там есть то, что сейчас изъято из жизни, из обращения, из людских отношений, из литературы, из сознания, если хотите, — гражданственность. Не нравится «советское» слово — скажем иначе: ответственность или обязательства. Наконец, просто перед Богом придется отчитаться… Ведь все-таки на чем-то человек держится в этой жизни? Неужели только на зарабатывании денег? Если так — то мы видим, что нас окружает, что мы создаем, к каким это приводит последствиям. А в «Лешем», написанном больше ста лет назад, есть азарт человеческого самосозидания, того, что теперь называют самодостаточностью. Это идеи, это идеалы, это путеводная звезда: я иду к ней, а не просто на запах денег… Сегодня вся наша драматургия — «безгеройная». И что? В героях нынче — «бригады»… А в «Лешем» есть герой — человек, который сам продуцирует энергию и для себя, и для окружающих, а не питается ею и не аккумулирует ее. Он озабочен не бурной деятельностью по организации своего собственного благополучия: его интересуют проблемы, если хотите, философические, потому что состояние земли, состояние неба, состояние воздуха, а значит, и сути человеческой — это, на сегодняшний день, философические проблемы, они выходят за рамки быта, и все меньше и меньше остается людей, которых что-то интересует за пределами личного благополучия. Это начало конца света…

— Но театр ведь, в каком-то смысле, для того и существует, чтобы «выдергивать» людей из круга личного благополучия?
— Безусловно, но это раскрывает и самого Чехова. Сейчас вышла очень любопытная книга одного англичанина, в которой Чехов представлен без грима, и все вещи названы якобы своими именами. Насколько это справедливо, судить трудно, но жизнь Чехова препарируется там очень резко, и ореол святого с него снят — не как с писателя, а как с личности. Чехов «подстрижен» под сегодняшнюю моду — весь в пороках. Где тут быль, где эпатаж?! А судя по «Лешему», Чехов — человек мира! Вспомним: он глубоко уязвлен гниением соотечественников в Сахалинской резервации, сострадает слабому, прощает и жалеет, понимает и сочувствует, подтрунивает и улыбается, восхищается Украиной, ревностно завидует благополучию Европы… Он не ксенофоб, не шовинист, а русофил — это не одно и то же. Вот и в «Лешем» силен страстный мотив состояния души, спасительной потребности любви, а значит, жизни. Это не выходит за рамки привычного Чехова и потому живет и сегодня, несмотря на скромную сценическую биографию пьесы.

— Кстати, о гражданском мотиве. У Вас в приемной в уголочке до сих пор стоит свернутый «помаранчевий прапор». Выбросить не хочется?
— Нет, выбрасывать не будем, но то, что мы сейчас переживаем… Я стараюсь не делать никаких выводов, цепляюсь за надежду, что не все потеряно, потому что очень уж не ко времени этот развальчик… И опять — война, и опять все будут заняты партийной борьбой, а когда же будут строить государство?! Уже 14 лет государством не занимаются! И, конечно, вдохновения это не приносит.

— Вы-то как раз свое «государство» — театр — построили, и уже 27 лет оно живет и развивается. На каких принципах Вы его создавали, менялись ли эти принципы?
— В каком-то смысле они незыблемы, в каком-то — совершенствуются, опираясь на реальность. Самый главный принцип: человек, который должен играть стражника, никогда не сыграет Гамлета.

— А как же тезис Станиславского: «Сегодня ты Гамлет, а завтра — в массовке»? Или это другое?
— Как раз Гамлет может сыграть стражника, если это нужно. Тогда это сообщество, товарищество, без чего театр невозможен — тут все зависит от взаимных симпатий, от взаимного доверия, даже от запаха… Поэтому стражник не должен играть Гамлета, а Гамлет стражника — в серьезном деле — обязан. Так же, как в этом театре кормилица никогда не будет играть Джульетту. То есть, люди не должны шептаться по углам о несправедливых художественных решениях. Кому-то что-то может нравиться, может не нравиться — это естественно. Но здесь никто не занимается подлогом, здесь не создаются дутые репутации. Это исключается. И потому человек приходит в театр и видит, что никто не нанесет ему удар в спину.

— А чем вообще можно удержать людей в театре — в условиях мизерных зарплат, непрестижности профессии именно театрального, а не «сериального» актера?
— Начнем с того, что театральному делу нанесен колоссальный вред. Поскольку сейчас не к кому обращаться, никто не может на этом сосредоточиться, то никто и не может понять, что если в Киеве в некоторых театрах артисты получают по 2 тысячи гривен, а, к примеру, в Одессе, в театре музыкальной комедии — 340, то эти диспропорции и психологически, и профессионально разрушительны. В советское время был разумный принцип: общая тарификация, но при этом — персональные ставки, хребтом вымученные. Скажем, в театре Франко их могло бы быть 20, а где-то в Одессе или Житомире — 3–4. Но тогда есть тарификационное равенство, а не унизительное: ты — первый сорт, а ты — пятый… Или: почему где-то народный артист получает 3 тысячи гривен, а где-то — 400–500?

— При этом все театры — одинаково государственные…
— Вот именно. Значит, есть разный сорт народных артистов одной и той же Украины? Тогда пишите указ: этот артист — второго сорта, этот — третьего… Нелепица!

— Но в этой ситуации, на которую Вы пока что никак повлиять не можете, Вы за счет чего-то все же сохраняете труппу?
— У нас в театре, в основном, работают хорошие режиссеры, и работают артисты, для которых еще имеет значение, с каким режиссером работать. Это — во-первых. Во-вторых, стараемся брать тех людей, которые понимают, кто и что их создает. Конечно, встречаются и такие, которые, накормившись хорошо, до отвала, в нашей «кормушке», ищут, где им немножко больше подсыпят. Но это все-таки редкие случаи, и мы с удовольствием о них забываем. И, конечно, отбор актеров происходит не только по тому, что они показывают на сцене… Хочется иметь дело с людьми, а не со статистами. Кое-где, иногда — получается. Я не хочу употреблять заезженное «театр-дом», но театр — это все-таки общность интересов, и эта общность носит характер душевный. Так, кстати, удобнее жить и самим актерам — когда артист заходит в гримерку, и ему никто душу не мотыжит, не смущает, ему приятно быть рядом именно с этими людьми… Главное, чтобы он не стремился бежать из театра. Хотя, конечно, сериалы очень портят актеров: они уже начинают просто бояться приступать к серьезной работе, они живут сегодняшним днем и совершенно не программируют себе, что будет с ними, когда они вылетят из обоймы сериалов. Они не понимают, что тогда они и нам уже не будут нужны. Поэтому я стараюсь помочь тем, кто страдает «сериальной болезнью», — создаю абсолютные возможности для съемок: мы предлагаем им их трудовые книжки…

— Если немного подняться над проблемами конкретного театра, то что Вас сегодня волнует, задевает, беспокоит в театре вообще?
— Беспокоит, прежде всего, утрата норм корпоративной, профессиональной порядочности. Ведь если ты открываешь дверь в чужую квартиру и берешь какую-то вещь, это называется воровством. Точно так же, если ты открываешь пьесу и тебя не интересует, во имя чего она создана, какие вселенские катаклизмы и круговерти за окном подтолкнули автора к ее написанию, если ты приспосабливаешь пьесу к себе (невольно опуская авторскую планку до нашего бренного уровня), к своим — пускай даже очень серьезным — ощущениям жизни, а от автора оставляешь ремарки и знаки препинания, то это, я бы сказал, потеря режиссером профессиональной порядочности. Это, по сути, подлог: в «паспорте» вместо фотографии автора — наше любимое изображение. Но мы все-таки — подчиненные люди: мы можем поворачивать пьесу так, как считаем нужным, можем акцентировать в ней разные мотивы, разные мысли, но из данной пьесы, и находить решения этих мыслей, этих мотивов. Жертвы модных режиссерских «наворотов» — догадываются ли они, что речь идет о дефиците культуры, правовой и эстетической, о вседозволенности? Понятно, откуда это берется: вседозволенность в окружающем мире переходит и в наше дело. И еще: не случайно в последнее время появляется множество интервью серьезных театральных людей — Толубеева, Арцыбашева, других — где звучит тоска, ностальгия по «археологии» смыслового поиска в лабиринтах человеческой общности… Мир сокрушается такими конфликтами, таким криминалом, такими ужасающими проявлениями человеческих аномалий, что, отзеркаливая в театре нашу Помпею режиссерскими картинками, дымком, «нудистскими пляжами», вообще буйством физиологии, не «обесточиваем» ли мы тем самым окончательно философию искусства?! А мне просто необходимо проследить путь человека от златокудрого младенца к серийному убийце. Кстати, этой проблемой озабочена вся классика.
— Что побуждает, что стимулирует Вас многие годы изо дня в день просыпаться — и идти на работу в один и тот же театр, в одни и те же стены, к одним и тем же людям?..
— Это — мой способ сопротивления животному накату беспардонности, наглости, которые царят вокруг. Для меня театр сегодня — отражение танковых атак. Посмотрите: на улицах — сплошные джипы. Это же танки! Только орудий на них нет…

— Пока…
— Зачем в цивилизованном городе, на асфальте такие машины-звери? Кто-то себя хочет таким образом обезопасить — или же продемонстрировать свою значимость?

— Им просто страшно — в глубине души…
— Совершенно верно.

— Но ваш зритель, так или иначе, приходит именно из этого «внешнего» мира…
— Самое интересное, что в каждом джипе, наверное, время от времени просыпается телега. Только она очень быстро мимикрирует снова. Но нам — посредством театрального «психологического массажа» — все же порой удается нажать на какие-то важные человеческие «точки». И ведь ходят же! Вечером смотришь — 20–30 машин под театром, разного калибра. Значит, «попадаем» куда-то! Мы только не можем долго удерживать это в человеке. Потому что бизнес — кошмарное слово! — конечно, оказывается сильнее…

— В конце нынешнего учебного года Вы впервые выпускаете в Университете имени Карпенко-Карого актерский курс. Вы так же с первых же дней приучали их к театру, как и своих студентов-режиссеров?
— Театр — сложный заповедник. Можно заблудиться, потеряться. К моменту выпуска студенты должны быть и обучены профессии, и уметь контролировать свои поступки и эмоции в закулисье.

— А как Вам вообще нынешний «молодняк» — нравится?
— Если речь идет о театральном молодняке — пытаюсь угадать, на что они способны, что чувствуют, из какой они семьи, с какими устоями, о чем мечтают, что знают… Отношение к ним формируется в процессе работы и зависит от того, понимают ли они, что, репетируя роль, они познают жизнь, серьезную литературу, искусство, наконец, вырабатывают свои нормы жизни. Я не спешу увлекаться. Отношусь к людям осторожно и дифференцированно.

— Какие дипломные спектакли сыграет Ваш курс на сцене Учебного театра Университета — чтобы мы заодно и их здесь немного «отрекламировали»?
— Андрей Билоус ставит «Бесталанную» Карпенко-Карого (этот спектакль — уже в афише Учебного театра Университета, и мы обязательно расскажем о нем на страницах «Контрамарки» — Прим. ред.); мой ученик Виктор Кручина — «Власть тьмы» Толстого, а спектакль, в котором соединены «Свадьба» Зощенко и «Мужчины, которых много» Аверченко, — еще один мой ученик Виталий Новиков и ведущий актер нашего театра, заслуженный артист Анатолий Ященко.

— Думаю, что все эти названия — в основном, нечастые гости сегодняшних театральных афиш — оживят киевский театральный ландшафт. Будем ждать с нетерпением!

Беседовала Анна ЛИПКОВСКАЯ

Все статьи номера