Роман с...

Ирина Стежка:
«Победа над собой — это самая главная победа»

В теплое октябрьское воскресенье, вдоволь насмеявшись над взрослым юмором детского спектакля Театра на Липках «Вождь краснокожих», я отправилась искать его автора — актрису и режиссера Ирину СТЕЖКУ.

— После какой репетиции я Вас сегодня поймала?
— Мы восстанавливаем «Ярмарковий гармидер». Очень удачный был спектакль, юморной, много песен, танцев, зритель его любил. Теперь у нас новые декорации, костюмы, Алла Рубина ставит новые танцы — скоро премьера.

— Вы получили три театральных образования: актерское, режиссерское, театроведческое. Как Вам удавалось совместить учебу с работой в театре? Какую цель вы при этом преследовали?
— Театр не всегда наполнял мою жизнь. Чтобы заполнить пустоты, не стоять на месте, а куда-то двигаться, я поступала и училась. Поступила на театроведческий факультет на заочное отделение к прекрасному мастеру, замечательному человеку Юрию Бобошко. До этого я ведь закончила актерскую студию при театре имени Франко. У нас там было много профилирующих предметов, мы с утра до ночи находились в театре, участвовали в спектаклях. И на театроведческий я поступила, чтобы как-то систематизировать свои знания. Позднее я столкнулась с тем, что актерская профессия очень зависимая, и ты порой не имеешь права высказать свое понимание материала. А мне почему-то всегда хотелось отвечать за спектакль в целом. Появляется свое видение мира, и хочется что-то сказать. Для этого у режиссера больше свободы. Я очень благодарна Константину Михайловичу Дубинину, что он взял меня к себе на режиссуру, сразу на второй курс.

— Приятно осознавать: ты тут репетируешь, а в другом зале в это время играется твой спектакль?
— Да, это подстегивает. Я поступала на режиссуру, на бесплатное обучение. Нужно было вспомнить историю, литературу, написать диктант, пройти собеседование. Было сложно сподвигнуть себя на то, чтобы готовиться к экзаменам. Мне было лень, но я себя стимулировала: «Ира, тебе сорок. Еще лет пять — и ты в этом театре будешь играть бабушек. Нужно попробовать!» Все в отпуске, а я по библиотекам за книжками — зубрю. Но когда я поступила, то очень себя зауважала. Все-таки победа над собой — самая главная победа. Чтобы было за что собой гордится.
— Спектакль «Вождь краснокожих» — Ваша дипломная работа?
— Да. Пьесу мне предложил театр. Материал хороший, но при постановке оказался сложным, потому что он взрослый.

— Вы сами писали инсценировку?
— Помогала литератор и журналист Ирина Стрельникова. Мне предлагали взять за основу именно пьесу, но она очень тяжелая и большая, и стиль ее далек от авторского — ведь О’Генри писал кратко, смешно, у него нет ни одного пустого слова, все очень емкое. Хотелось, чтобы спектакль получился похожим на анекдот. (Может, у меня это не совсем получилось: в результате он идет около двух часов). Джонни у О’Генри выписан сложным ребенком — «затерзал-замучил»: образ садистского плана, страсти всякие — обжигает, режет, бьет. В театре этого не покажешь. Да и спектакль — для детей. Когда персонаж — ребенок, то детский зритель отождествляет себя с ним. А допускать, чтобы они брали пример с негативного персонажа — нельзя. Поэтому мы искали причину, почему Джонни такой, ввели образ его отца — жесткого, сурового. Мне хотелось, чтобы спектакль был живым, сиюминутным. Я даю артистам много зон импровизации. И зритель чувствует дыхание спектакля, откликается на него, и артисты не отталкивают зрителя, не смущаются, ищут в нем поддержки, понимания. Они наоборот, рады, что зритель с ними. Ведь внимание детского зрителя удержать очень сложно.

— Взрослые, по-моему, смотрят с огромным удовольствием. Хохочут не меньше…
— Да, поэтому мы сделали взрослый грустный финал: злые дядьки Билл и Сэм оказываются единственными друзьями Джонни. Я определяла для себя жанр спектакля как «комедия-шутка», а Валентина Игоревна Заболотная даже назвала его трагикомедией. Услышав на одном из спектаклей из зала фразу: «Бедный мальчик!» — я поняла, что моя сверхзадача как режиссера выполнена.

— Редко встретишь в детском спектакле, чтобы актеры работали с такой отдачей…
— Это мое правило. Я восемнадцать лет работаю для детей. Если ты хочешь что-то дать детскому зрителю, быть понятым им, то должен работать в два раза больше, чем для взрослого. И актеры меня поддержали: и Марина Андрощук (Джонни) — это ее первая роль в театре, и Валерий Войтенко (Билл), и Евгений Романенко (Сэм). Детский зритель — непосредственный, к тому же, быстро устает. Если ты потерял его внимание хоть на три минуты — все, он сорвет тебе спектакль. Поэтому в детском спектакле не должно быть скучных непонятных моментов, пустот. В этом сложность. Но и прелесть: когда они чувствуют и им интересно, это дорогого стоит.

— Ваш театр ведь постоянно работает с таким зрителем.
— Да, это сложно, требует высокого профессионализма. Мы привыкли, что работаем на «шумочке», особенно когда дети приходят классами.

— Потому что мероприятие получается «добровольно-принудительным»?
— Даже не поэтому. На тридцать человек — один взрослый, это во-первых. А во-вторых, их приводят с уроков, и они психологически пребывают в «азарте прогула». Спектакль для них — тот же урок, которого они не хотят. А учителя далеко. Поэтому они валяют дурака, занимаются, чем попало. Но если педагог заинтересовал учеников, то стоит им только пять минут внимательно посмотреть на сцену — и они уже не будут отвлекаться. А если учителями такая работа не ведется, то дети порой срывают спектакли. Бывают залы и подростковые — училища, техникумы. Они приходят с пивом, бутылки катятся по ступенькам. И взывать к разуму бесполезно. Главный режиссер выходит на сцену, угрожая остановить спектакль, если это не прекратится (правда, ни разу еще не останавливали). Бывает и такое. Но — не так часто. Так что зритель у нас непростой.

— У Вас двое сыновей. Они смотрели «Вождя краснокожих»? Как они оценили спектакль?
— Сыновьям понравилось. Единственное замечание, которое они сделали: сейчас зритель избалован мультиками и компьютерными играми, так что надо было бы побольше эффектных трюков.

— Взрослые у вас сыновья?
— Тринадцать и пятнадцать лет.

— Приобщаете их к театральному миру?
— В тот период, когда они росли, у нас не принято было водить детей в театр. И у сыновей есть личный счет к театру за то, что он забирает у них маму. Хотя последнее время старший стал поговаривать о театральном институте, чем меня испугал, потому что я очень не хочу, чтобы они были артистами.

— Почему театральные мамы так не хотят, чтобы их дети были артистами? Откройте секрет.
— Это такая профессия — надо быть «поведенным» на ней. Сколько я себя помню, как только научилась говорить — сразу знала, что буду актрисой. Закрывалась в комнате и разыгрывала целые миры — со слезами, смертями, страданиями. Но к десятому классу я очень поправилась (какой-то гормональный сбой произошел в 16 лет) и постеснялась поступать в театральный институт. Пошла в Институт Народного хозяйства, где проучилась четыре года, но не стала защищать диплом, а попробовала поступить на актерский к Николаю Николаевичу Рушковскому. Он мне поставил «2» по специальности. А мне уже было 22, и это был последний шанс попасть на его курс, который набирается раз в четыре года. Я неделю лежала на кровати, не ела, не пила, и родители стали бояться за мою психику. А потом пошла гулять по Крещатику и встретила Рушковского. Подхожу к нему в слезах — и на всю улицу: «Николай Николаевич, я что, не имею отношения к этой профессии?!» Он отвел меня в сторонку и ответил: «Имеешь, но я еще зимой знал, кого буду набирать»…
А ведь когда я поступала, после экзамена по сценической речи ко мне подошла Ирина Александровна Молостова: «Приноси документы ко мне». И знаешь, что я ей сказала? «Я не знаю украинского языка».
— Это правда?
— Я же из Москвы приехала, у меня папа — военный. Но до сих пор себе простить не могу — в 22 года такое ляпнуть!
Рушковский посоветовал мне подать документы в студию при театре имени Франко, за что я ему очень благодарна. Когда я пришла туда, мне сказали: «Тут український театр — тому прочитайте хоча б один український віршик». Стих я заучила, как на английском. Но комиссии понравилась — у меня было столько боли в тот момент, я всю ее вложила в этот виршик, и сразу как-то поняла, что примут. Училась у Олега Никитича Шаварского. Диплом он делал на меня — «Ящерицу» Володина. Когда закончила студию, меня пригласили сразу пять театров: два киевских и три периферийных. Пошла в Молодежный и сразу попала на гастроли на Сахалин и Камчатку.

— Вы работали в Молодежном театре? (теперь Киевский Молодой театр — ред.)
— Три с половиной года. Меня пригласил Николай Мерзликин. А потом ушла в ТЮЗ, где мне дали сразу несколько больших ролей. Очень любила роль Пеппи Длинныйчулок, хоть это и был ввод (спектакль был очень сложный — два с половиной часа серьезных физических нагрузок: мы кувыркались, прыгали-бегали — а мне было уже 29); Вику Люберецкую в спектакле Владимира Бугаева «Завтра была война» по Васильеву — тоже ввод: девочки все как-то разом в декрет поуходили. А потом и я отправилась рожать... Когда вышла из декрета, Владимир Судьин занял меня в спектакле «Последняя остановка» по Ремарку. Я играла главную роль — Анну. Сложная работа, в одной роли — целых две: героиня изображает из себя женщину легкого поведения, когда приходят немцы, при этом пряча в шкафу беженца из концлагеря. Играла Теа Эльфстет в «Гедде Габлер» Ибсена, Графиню в «Фигаро» Бомарше, шикарную роль стервы Юлисевич в спектакле Дубинина «Мораль пани Дульской» — это была работа на преодоление, так как я плохо понимаю законы стервозности, это не моя природа. Когда мы репетировали, Дубинин сердился на меня: «Ну Василиса Прекрасная — и все тут!» В «Камере обскура» по Набокову (режиссер Евгений Курман) у меня тоже очень насыщенная роль: героиню, которую я играю, бросает муж, потом у нее умирает восьмилетний ребенок. Люблю этот спектакль, он «набирает» с годами и любим зрителем. Есть хорошие роли в детских спектаклях. Очень интересны для меня роли в «Чайке» Чехова (я ввелась на роль Аркадиной) и «Придурке в стиле рококо» Михаила Френкеля (играю голливудскую звезду) — это женщины моего возраста, их проблемы, боли и радости мне близки. А теперь состоялся и мой режиссерский дебют — благодаря возможности, которую мне дал Виктор Сергеевич Гирич.

— Любите свой театр?
— Люблю. Здесь всегда очень много работы. И никто за нее не дерется. И от этого отношения между людьми лучше складываются. Он добрый. Я в нем себя чувствую, как дома.

— Теперь, когда Вы стали режиссером, вопрос о том, какую роль Вы бы мечтали сыграть, будет неуместен?
— Почему неуместен? Нет.

— Значит, актерские мечты остаются?
— Знаешь, у меня работа в театре отбила умение мечтать, как бы трагически это ни звучало. Сколько я ни мечтала, это никогда не осуществлялось. Поэтому я просто играю то, что судьба посылает, и стараюсь это полюбить. А что касается мечты — мне хочется играть большие роли. Большие — я настаиваю на этом, потому что у меня хватает темперамента, сил, энергии. И я, конечно же, хочу работать с талантливыми партнерами и с талантливым режиссером. А материал… Мне кажется, при наличии таланта и желания можно любой материал сделать достойным.

— Кто Вы сейчас для себя: режиссер, который играет в театре, или актриса, которая ставит спектакли?
— Я настолько люблю и то, и другое! Я не могу без сцены. Это как наркотик, я без этого буду болеть, у меня так психофизика устроена. Что касается режиссуры, то когда я вижу отклик зрителя, то очень радуюсь. И хочется попробовать еще. Так интересно было работать в «Вожде краснокожих» со сценографом Вакарчуком, со звукорежиссером Борисовым (я делала с ним все свои студенческие работы) — он мастер, личность, философ, профессионал. Пластически мы рождали спектакль с Анжеликой Борисовой — она очень талантливый, спонтанный, неутомимый человек с огромным чувством юмора. Когда все это заварилось-закрутилось, и вдруг то, что ты нафантазировал, выросло в целый мир — это чудо! Я себя никак не рассматриваю. Мне просто хочется заниматься любимым делом. Это моя страсть, радость, сфера моих интересов. Я этим живу и этим счастлива.

Беседовала Виктория Лунева

Все статьи номера